Добрый день.Подскажите пожалуйста,хочу освятить икону отданую мне в дар.Когда,точнее в какое время это можно сделать?Икону можно освятить в любой воскресный день, поскольку сразу после Божественной Литургии в нашем храме совершается водосвятий молебен и на нем освящаются иконы,...
Добрый день! Поясните пожалуйста, в чем смысл водосвятных молебнов? Для чего освещается вода на них? Какие бывают молебны? В каких случаях их заказывают? Здравствуйте!Прошу прощения за долгое молчание. Итак, что такое водосвятие и для чего оно нужно?У каждого из нас в жизни есть такие моменты, когда нам просто...
Другие вопросы
Задайте свой вопрос

Священномученик Евфимий Горячев, пресвитер

Ев­фи­мий Ни­ки­тич Го­ря­чев ро­дил­ся в се­ле Ни­коль­ское-Бар­ну­ки Го­ро­ди­щен­ско­го уез­да Пен­зен­ской гу­бер­нии 19 ян­ва­ря 1884 го­да в бед­ной кре­стьян­ской се­мье. Ему бы­ло че­ты­ре го­да, ко­гда умер отец, а вско­ре по­сле это­го умер­ла и мать. Он был един­ствен­ным маль­чи­ком в се­мье и остал­ся на по­пе­че­нии се­стер.
В этом же се­ле жил его дя­дя Алек­сей Го­ря­чев с же­ной Алек­сан­дрой, крест­ной ма­те­рью Ев­фи­мия. У них бы­ло сво­их че­ты­ре сы­на, но они с ра­до­стью при­ня­ли маль­чи­ка в дом. Се­мья бы­ла бо­го­бо­яз­нен­ная, а Алек­сандра да­же и сре­ди сво­их пра­во­слав­ных од­но­сель­чан от­ли­ча­лась глу­бо­кой ре­ли­ги­оз­но­стью и рас­су­ди­тель­но­стью. И мест­ный свя­щен­ник со­ве­то­вал, бы­ва­ло, ко­му-ни­будь из при­хо­жан, ко­гда у тех воз­ни­ка­ли труд­но­сти в се­мье или с род­ствен­ни­ка­ми, или с близ­ки­ми людь­ми, ко­гда для пра­виль­но­го ре­ше­ния тре­бо­ва­лись опыт­ность и рас­су­ди­тель­ность, пой­ти по­го­во­рить с Алек­сан­дрой.
У свя­щен­ни­ка сво­их де­тей не бы­ло, и ко­гда Ев­фи­мию ис­пол­ни­лось семь лет, он по­звал Алек­сан­дру и ска­зал:
– Алек­сандра, от­дай мне сво­е­го при­е­мы­ша-крест­ни­ка. Те­бе тя­же­ло. У те­бя у са­мой че­ты­ре сы­на, а я его вос­пи­таю.
Алек­сандра за это вре­мя по­лю­би­ла крот­ко­го си­ро­ту, ко­то­рый нра­вом был тих и по­слу­шен, но со­чла, что даль­ней­шее вос­пи­та­ние в до­ме свя­щен­ни­ка бу­дет для маль­чи­ка по­лез­ней, – и со­гла­си­лась.
Свя­щен­ник от­дал учить­ся Ев­фи­мия в сель­скую шко­лу, а за­тем опре­де­лил в двух­класс­ную шко­лу, ко­то­рая в тот год бы­ла пре­об­ра­зо­ва­на в се­ми­на­рию. Жи­вя в се­мье свя­щен­ни­ка, Ев­фи­мий ни­чем не от­ли­чал­ся от кре­стьян­ских де­тей – оде­вал­ся, как и они, и так же, как и они, хо­дил в ла­пот­ках. Кто зна­ет, – ду­мал свя­щен­ник, – в ка­ких об­сто­я­тель­ствах при­дет­ся жить маль­чи­ку, не име­ю­ще­му под­держ­ки от ро­ди­те­лей. Он счи­тал, что юно­ше по­лез­но с ран­не­го воз­рас­та обу­чать­ся на­вы­кам са­мо­сто­я­тель­ной жиз­ни. Учась в се­ми­на­рии весь­ма при­леж­но, Ев­фи­мий уже сам за­ра­ба­ты­вал, да­вая уро­ки в се­мьях, где ро­ди­те­ли бы­ли по­бо­га­че, а де­ти по­ле­ни­вей. По окон­ча­нии се­ми­на­рии Ев­фи­мий по­сту­пил учи­те­лем в шко­лу се­ла Ар­хан­гель­ско­го. Здесь он про­ра­бо­тал семь лет и со­всем об­жил­ся. Се­ло бы­ло кре­стьян­ское, но в трех вер­стах от него бы­ла же­лез­но­до­рож­ная стан­ция Ча­а­да­ев­ка, здесь жи­ли се­мьи слу­жа­щих, куп­цов и тех пред­при­ни­ма­те­лей, ко­то­рые лег­ко на­хо­ди­ли в до­ре­во­лю­ци­он­ной Рос­сии при­ме­не­ние сво­им та­лан­там и тру­до­лю­бию. Об­ра­зо­ван­ной мо­ло­де­жи схо­ди­лось ве­че­ра­ми че­ло­век по во­сем­на­дцать. Ев­фи­мий Ни­ки­тич, как че­ло­век ве­се­лый, об­щи­тель­ный и к то­му же хо­ро­ший тан­цор, быст­ро стал ду­шой мест­но­го об­ще­ства. Здесь он ед­ва не же­нил­ся. По­сле несколь­ких лет учи­тель­ства Ев­фи­мия в эти ме­ста при­е­ха­ло се­мей­ство По­по­вых. Это бы­ли лю­ди со­сто­я­тель­ные, они по­стро­и­ли ле­со­пиль­ный за­вод, име­ли в го­ро­де боль­шой дом, ка­пи­та­лы в бан­ке. При этом они бы­ли людь­ми глу­бо­ко ре­ли­ги­оз­ны­ми и не про­пус­ка­ли ни од­ной празд­нич­ной или вос­крес­ной служ­бы. И, по­жа­луй, боль­ше, чем ма­те­ри­аль­ный до­ста­ток, они це­ни­ли ду­хов­ную на­стро­ен­ность че­ло­ве­ка. И по­то­му, по­зна­ко­мив­шись с мест­ной мо­ло­де­жью, ко­то­рая ста­ла со­би­рать­ся у них в до­ме, по­же­ла­ли свою един­ствен­ную дочь от­дать за Ев­фи­мия Ни­ки­ти­ча, че­ло­ве­ка хо­тя и бед­но­го, но бла­го­нрав­но­го и ве­ру­ю­ще­го. Не про­тив бы­ла и са­ма дочь, нра­ви­лась и она Ев­фи­мию. И мест­ный свя­щен­ник, Алек­сандр Фе­до­ров, со­ве­то­вал Ев­фи­мию же­нить­ся на ней. И же­на дя­ди, Алек­сандра, го­во­ри­ла: «За­чем упус­кать свое сча­стье – же­нись на ней». Но ее бо­гат­ство и то, что за ней да­ва­ли боль­шое при­да­ное, сму­ща­ли его. Ка­за­лось бес­чест­ным же­нить­ся на бо­га­той неве­сте, не хо­те­лось, чтобы лю­ди по­ми­на­ли по­том, что он из-за де­нег же­нил­ся. Жа­ло­ва­нья Ев­фи­мий по­лу­чал то­гда во­сем­на­дцать руб­лей, иных до­хо­дов у него не бы­ло, а этих де­нег толь­ко и хва­та­ло, чтобы про­жить од­но­му. И брак не со­сто­ял­ся.
Вско­ре на­чаль­ство пред­ло­жи­ло Ев­фи­мию пе­рей­ти из Ар­хан­гель­ской шко­лы в Вос­кре­сен­ско-Ло­пу­хов­скую, в два­дца­ти пя­ти вер­стах от Пен­зы. Усло­вия бы­ли вы­год­ные: два­дцать руб­лей жа­ло­ва­нья и во­сем­на­дцать руб­лей пять­де­сят ко­пе­ек за уро­ки пе­ния и управ­ле­ние цер­ков­ным хо­ром. В Ар­хан­гель­ском вся квар­ти­ра со­сто­я­ла из од­ной ком­нат­ки, а здесь пред­ла­га­ли пять ком­нат. По тем вре­ме­нам жа­ло­ва­нье и усло­вия бы­ли на­столь­ко хо­ро­ши, что на эти сред­ства уже мож­но бы­ло со­дер­жать се­мью. По­сколь­ку же­нить­ся на до­че­ри По­по­вых Ев­фи­мий от­ка­зал­ся, то дя­дя с те­тей со­ве­то­ва­ли же­нить­ся на до­че­ри Кон­стан­ти­на Ки­рья­но­ва – Алек­сан­дре. Они то­ро­пи­ли с же­нить­бой, так как счи­та­ли небез­опас­ным несе­мей­ное про­жи­ва­ние мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, ко­то­ро­му при­хо­дит­ся об­щать­ся на служ­бе с мо­ло­ды­ми жен­щи­на­ми, и очень опа­са­лись, как бы его кто не увлек.
Кон­стан­ти­на Вла­ди­ми­ро­ви­ча Ки­рья­но­ва Ев­фи­мий знал с ран­не­го дет­ства, и в чем-то судь­бы их бы­ли по­хо­жи, от­че­го, мо­жет быть, они и лю­би­ли друг дру­га. Кон­стан­тин вос­пи­ты­вал­ся в се­мье сво­е­го де­да, ко­то­ро­го зва­ли Ки­ри­ан. Дед был стро­гим, но спра­вед­ли­вым, и все сы­но­вья и вну­ки бес­пре­ко­слов­но его слу­ша­лись. Кон­стан­тин был са­мым мень­шим вну­ком. И вот ко­гда стар­шие ста­ли со­би­рать­ся в шко­лу, Ко­стя увя­зал­ся за ни­ми.
– Что это вы, ре­бен­ка при­ве­ли? – спро­сил учи­тель.
– Я не ре­бе­нок, я бу­ду учить­ся, – от­ве­тил Ко­стя.
– Да ты же еще ма­лень­кий учить­ся, те­бе го­да два по­до­ждать на­до, – воз­ра­зил учи­тель, но все же ре­шил оста­вить его – пусть по­про­бу­ет.
А Ко­стя ока­зал­ся на ди­во спо­соб­ным, быст­ро вы­учил ал­фа­вит и на­учил­ся чи­тать, за­тем стал пи­сать по за­да­нию учи­те­ля со­чи­не­ния – и то­же ис­прав­но. Учи­тель ре­шил за­пи­сать его в чис­ло уче­ни­ков и спро­сил:
– Ты чей? Как твоя фа­ми­лия? С кем ты жи­вешь?
Де­ти за­гал­де­ли во­круг:
– А это де­да Ки­рья­на внук.
Так учи­тель и за­пи­сал: «Ки­рья­нов».
Кре­стьяне в тех ме­стах небо­га­ты, се­мьи боль­шие и по­ста­вить всех де­тей на но­ги нелег­ко, так что мно­гим и не по си­лам бы­ло от­да­вать де­тей в шко­лу. А Ки­рья­на внук, хо­тя мал го­да­ми, а гра­мо­те был на­учен, и ста­ли к нему хо­дить кре­стьяне с прось­ба­ми: «Ко­стя, на­пи­ши про­ше­ние... Ко­стя, на­пи­ши пись­мо...»
Дед ему в этих слу­ча­ях все­гда го­во­рил:
– Ко­стя, к те­бе с прось­бой при­шли, са­дись за стол и по­мо­ги лю­дям. Ты же зна­ешь, что тво­рить доб­ро – это са­мое глав­ное де­ло в жиз­ни.
Кон­стан­тин вы­рос, стал кра­си­вым мо­ло­дым че­ло­ве­ком, же­нил­ся, ра­бо­тать устро­ил­ся к бо­га­то­му куп­цу Пи­ли­би­ну. И стал за­ме­чать ку­пец, что Кон­стан­тин ра­бо­тящ и сме­ка­лист, а, глав­ное, че­стен, что в тор­го­вых де­лах сре­ди рус­ских куп­цов до ре­во­лю­ции по­чи­та­лось ка­че­ством наи­су­ще­ствен­ней­шим: оно и день­ги бе­ре­жет, и за день­ги его не ку­пишь. И стал ку­пец ему по­ру­чать от­вет­ствен­ные тор­го­вые де­ла и боль­шие сум­мы де­нег. И на­ко­нец от­де­лил, чтобы Кон­стан­тин вел свое са­мо­сто­я­тель­ное де­ло.
Ев­фи­мий Ни­ки­тич вспо­ми­нал впо­след­ствии:
«С дя­дей Ко­стей Ки­рья­но­вым мы ино­гда у дя­ди встре­ча­лись. Бе­се­до­ва­ли. Он вы­бил­ся из страш­ной нуж­ды, сам, соб­ствен­ны­ми си­ла­ми и толь­ко сво­ей го­ло­вой и умом. Ви­дит, что и я из боль­шой нуж­ды встаю на проч­ную до­ро­гу, на­столь­ко вер­ную, что моя, по­жа­луй, вы­ше и проч­нее, чем его... И го­во­рит од­на­жды:
– Нет, Ефим Ни­ки­тич, не го­во­ри­те, а ва­ше бо­гат­ство ко­зыр­нее и проч­нее. У ме­ня в один мо­мент мо­жет все про­пасть, а у вас веч­ный ку­сок хле­ба, веч­ное бо­гат­ство!
– Ну уж и на­шли бо­гат­ство! Да я весь тут. И кро­ме то­го что со мной, у ме­ня ни­че­го нет!
– Что ж? Вы са­ми-то весь зо­ло­то. Ес­ли нас с ва­ми по­ста­вить на ча­ши ве­сов, то вы один ме­ня пе­ре­тя­не­те со всей мо­ей тре­бу­хой, то есть с мо­им бо­гат­ством!»
Уго­во­рен­ный род­ствен­ни­ка­ми, Ев­фи­мий по­ехал по­смот­реть свою бу­ду­щую неве­сту, Алек­сан­дру. Уви­дел, что ни­ско­леч­ко она его не лю­бит и на­вряд ли по­лю­бит, не та­ко­го ей на­до. И ро­ем под­ня­лись мыс­ли: «Хоть ты и обе­щал­ся дя­де с те­тей и Кон­стан­ти­ну Вла­ди­ми­ро­ви­чу, не сму­щай­ся этим! Бе­ги! Ведь на всю жизнь хо­чешь свя­зать се­бя. Луч­ше ка­кой угод­но скан­дал, но не свя­зы­вай се­бя на всю жизнь. Мно­го бу­дешь стра­дать, это толь­ко на­ча­ло!»
По­сле отъ­ез­да Ев­фи­мия Кон­стан­тин Вла­ди­ми­ро­вич до­че­ри бес­по­во­рот­но ска­зал:
– Мое от­цов­ское же­ла­ние – я те­бя за­муж от­дам толь­ко за него.
– Па­поч­ка, луч­ше я умру, но не пой­ду за него!
– Это от­цов­ская во­ля! Пой­дешь!
– Не пой­ду!
Не стал отец ее убеж­дать – вре­мя са­мо убе­дит. А ес­ли не вре­мя, то вож­жи.
Через несколь­ко ме­ся­цев при­шла по­ра окон­ча­тель­но ре­шать, но Алек­сандра ни­как не хо­те­ла вы­хо­дить за Ев­фи­мия. Бы­ло ей то­гда все­го лишь пят­на­дцать лет, она счи­та­ла се­бя кра­са­ви­цей, бы­ла из­ба­ло­ва­на и вый­ти за­муж за нелю­би­мо­го че­ло­ве­ка, не кра­сав­ца и небо­га­то­го, ка­за­лось ей на­сто­я­щей ка­тор­гой. Упа­ла она пе­ред от­цом на ко­ле­ни и ста­ла упра­ши­вать, чтобы он не вы­да­вал ее за Ев­фи­мия. Кон­стан­тин при­нес вож­жи, с си­лой уда­рил дочь несколь­ко раз, она за­кри­ча­ла:
– За ко­го хо­чешь от­дай, толь­ко не бей!
Алек­сан­дре несколь­ко ме­ся­цев не хва­та­ло до шест­на­дца­ти лет. На­пи­са­ли про­ше­ние ар­хи­ерею, тот бла­го­сло­вил со­вер­шить вен­ча­ние, и 9 фев­ра­ля 1909 го­да их по­вен­ча­ли. Раз­молв­ки меж­ду ни­ми на­ча­лись сра­зу. Те­перь, став же­ной нелю­би­мо­го че­ло­ве­ка, она, как в от­мест­ку, не толь­ко ему это по­ка­зы­ва­ла, но и окру­жа­ю­щим. Ес­ли шли в го­сти, то Алек­сандра ста­ра­лась сесть за стол ря­дом с кем-ни­будь, толь­ко не с му­жем. Ес­ли воз­вра­ща­лись из го­стей, то са­ди­лась в по­воз­ку или в са­ни с кем-ни­будь – с муж­чи­ной или с жен­щи­ной, без­раз­лич­но, но толь­ко не с му­жем. Лю­ди это, ко­неч­но, ви­де­ли, и для са­мо­лю­бия Ев­фи­мия та­кие уко­лы бы­ли весь­ма чув­стви­тель­ны. И ни­че­го нель­зя бы­ло сде­лать, толь­ко тер­петь, и Ев­фи­мий тер­пел. Алек­сандра не лю­би­ла сво­е­го му­жа, но в су­пру­же­стве бы­ла ему вер­на, и ко­гда по­яви­лись де­ти, по­лю­би­ла их со всей без­за­вет­но­стью ма­те­рин­ской люб­ви. Един­ствен­ный, по­жа­луй, недо­ста­ток в ней, ко­то­рый тре­во­жил Ев­фи­мия, бы­ла ее неглу­бо­кая ве­ра: ни­ко­гда он не ви­дел ее мо­ля­щей­ся со сле­за­ми или так, чтобы она обо всем, кро­ме мо­лит­вы, за­бы­ла.
Меж­ду тем сре­ди мо­ло­де­жи на­чи­на­ли за­те­вать­ся сход­ки и круж­ки, по­шли раз­го­во­ры о со­ци­а­лиз­ме, вы­ка­зы­ва­лось все боль­шее недо­воль­ство мо­нар­хи­че­ским стро­ем, от сы­то­сти жиз­ни и бла­го­по­лу­чия мно­гим хо­те­лось пе­ре­мен, хо­тя бы и ре­во­лю­ци­он­ных. Но глав­ное, что про­ис­хо­ди­ло то­гда сре­ди об­ра­зо­ван­ной мо­ло­де­жи, – это об­ме­ле­ние душ, уга­са­ние тя­ги к ду­хов­но­му, а от­сю­да невос­при­им­чи­вость цер­ков­ных об­ря­дов, непо­ни­ма­ние их. С бес­по­кой­ством смот­рел на это свя­щен­ник, вос­пи­та­тель Ев­фи­мия.
Знал, как лег­ко увле­ка­ет при­я­тель­ская мо­ло­деж­ная сре­да на путь за­блуж­де­ний, вся пре­лесть ко­то­рых в неис­про­бо­ван­но­сти их. И он ре­шил по­го­во­рить с Ев­фи­ми­ем.
– Мое по­след­нее ве­ли­кое же­ла­ние, чтобы ты вы­брал ду­хов­ный путь, стал свя­щен­ни­ком, – за­клю­чил он бе­се­ду.
Ев­фи­мий со­гла­сил­ся, и в 1911 го­ду по­сту­пил на пас­тыр­ские кур­сы в Москве. Про­учил­ся он де­вять ме­ся­цев, и в мар­те 1912 го­да был ру­ко­по­ло­жен в сан свя­щен­ни­ка с на­зна­че­ни­ем в си­бир­ское се­ло Но­во-Но­во­се­ло­во.
С тре­пе­том сер­деч­ным ехал о. Ев­фи­мий в род­ное се­ло мо­ло­дым ба­тюш­кой, стра­шась уро­нить се­бя, рас­те­рять ту бо­же­ствен­ную бла­го­дать, ко­то­рую он по­лу­чил в та­ин­стве свя­щен­ства. Уже он от­чет­ли­во ощу­щал, что те­перь он не про­стой че­ло­век, а Бо­жий слу­жи­тель.
Сра­зу же по при­ез­де в Бар­ну­ки при­шлось быть на свадь­бе у род­ствен­ни­ков, и здесь Алек­сандра сно­ва при го­стях по­ка­за­ла, что ни­сколь­ко не лю­бит и не ува­жа­ет сво­е­го му­жа, хо­тя те­перь и свя­щен­ни­ка.
Тя­го­ты до­маш­ней жиз­ни и непо­ни­ма­ние же­ной бы­ли как бы чер­во­то­чи­ной в серд­це, по­сто­ян­ной бо­лью, но он ста­рал­ся пре­одо­леть это в се­бе, для че­го быть преж­де все­го свя­щен­ни­ком. При­чем от­кры­лись в нем боль­шие про­по­вед­ни­че­ские да­ро­ва­ния, так что кре­стьяне за сто верст при­гла­ша­ли его, сна­ря­жа­ли под­во­ду и при­во­зи­ли, чтобы толь­ко по­слу­шать.
На­чав слу­жить, о. Ев­фи­мий, сам вы­рос­ший в бед­но­сти, не мог смот­реть рав­но­душ­но и на чу­жую нуж­ду. И за тре­бы, ес­ли кре­стьяне бы­ли бед­ны, ни­ко­гда ни­че­го не брал. По­на­ча­лу весь до­ход его был – при­не­сет кто из кре­стьян крын­ку мо­ло­ка или немно­го яиц, но и это до­маш­ним при­хо­ди­лось ута­и­вать от него, а ес­ли узна­ет, то обя­за­тель­но ска­жет:
– За­чем же вы взя­ли? У них у са­мих нуж­да!
Ес­ли ви­дел ко­го нуж­да­ю­щим­ся, да еще ес­ли се­мья по­те­ря­ла кор­миль­ца, то в этом слу­чае он от­да­вал и свое по­след­нее. Очень ско­ро он и его се­мья ста­ли ис­пы­ты­вать боль­шую нуж­ду. Но о. Ев­фи­мий не уны­вал, до­бы­вая сред­ства к жиз­ни на­равне со сво­и­ми при­хо­жа­на­ми кре­стьян­ским тру­дом.
Про­слу­жив пять лет в се­ле Но­во-Но­во­се­ло­во, о. Ев­фи­мий 11 мар­та 1917 го­да был на­зна­чен в Ни­коль­скую цер­ковь се­ла Боль­шой Улуй. Здесь, в Крас­но­яр­ском крае, вбли­зи го­ро­да Ачин­ска, про­шла по­чти вся его свя­щен­ни­че­ская жизнь. При­хо­жане лю­би­ли о. Ев­фи­мия за бес­ко­ры­стие, за его вер­ность Бо­гу и Пра­во­слав­ной Церк­ви и за про­по­ве­ди, ко­то­рые он го­во­рил не за­учен­ны­ми раз и на­все­гда сло­ва­ми, но из глу­би­ны серд­ца, при­ла­гая к про­из­но­си­мо­му свой ду­хов­ный опыт. Ко­гда пе­ред ис­по­ве­дью он го­во­рил про­по­ведь о по­ка­я­нии, о его бла­го­дат­ных да­рах, о гре­хах, от­да­ля­ю­щих че­ло­ве­ка от Бо­га, то при­хо­жане ста­но­ви­лись на ко­ле­ни, и мно­гие, не сты­дясь, пла­ка­ли вслух, со­кру­ша­ясь о сво­их гре­хах.
5 но­яб­ря 1917 го­да со­сто­я­лось со­бра­ние при­хо­жан од­но­го из бла­го­чи­нии Ачин­ско­го уез­да, на ко­то­ром о. Ев­фи­мий был из­бран бла­го­чин­ным. Этот год был на­ча­лом все­рос­сий­ской сму­ты. Смерть мог­ла вой­ти в каж­дый дом.
«В на­ча­ле 1919 го­да, – вспо­ми­нал о. Ев­фи­мий, – ста­ли рас­пол­зать­ся слу­хи, вти­хо­мол­ку сна­ча­ла и бо­лее сме­ло и на­стой­чи­во по­том, что меж­ду Ачин­ском и Боль­шим Улу­ем опе­ри­ру­ет ка­кая-то груп­па, бан­да, от­ряд и т. п. Этот от­ряд мно­гих еду­щих в Ачинск или от­ту­да не про­пус­ка­ет, неко­то­рых гра­бят, а неко­то­рых и уби­ва­ют. Ба­зой это­го от­ря­да на­зы­ва­ли де­рев­ню Лап­ши­ху. По­том все ча­ще и ча­ще в устах на­ро­да ста­ла раз­да­вать­ся фа­ми­лия Ще­тин­ки­на как на­чаль­ни­ка от­ря­да, опе­ри­ру­ю­ще­го в на­шем рай­оне, но еще не бы­вав­ше­го в Боль­шом Улуе. В кон­це ян­ва­ря или в на­ча­ле фев­ра­ля один из граж­дан се­ла Но­во-Елов­ско­го при­вез мне за­пис­ку, в ко­то­рой го­во­ри­лось, что их свя­щен­ник Вла­ди­мир Фо­кин взят неиз­вест­ны­ми людь­ми и от­ве­зен в де­рев­ню Ло­доч­ную[1]. В это же вре­мя или немно­го позд­нее до­нес­ли до ме­ня весть о том, что убит кем-то и еще один свя­щен­ник мо­е­го бла­го­чи­ния – свя­щен­ник се­ла Пет­ров­ско­го Ми­ха­ил Кар­го­по­лов, быв­ший до при­ня­тия са­на свя­щен­ни­ка офи­це­ром ка­за­чьих войск[2].
В это вре­мя неко­то­рые из свя­щен­ни­ков пе­ре­еха­ли в го­род Ачинск, в неко­то­рых при­хо­дах не бы­ло свя­щен­ни­ков, неко­то­рые свя­щен­ни­ки не но­че­ва­ли у се­бя до­ма, а у ко­го-ли­бо из сво­их при­хо­жан. Проснув­шись од­на­жды утром, я узнал, что на­ше се­ло Боль­шой Улуй за­нял со сво­им от­ря­дом Ще­тин­кин и мы на­хо­дим­ся в его вла­сти. Мно­гие из мо­их при­хо­жан предо­сте­ре­га­ли ме­ня, чтобы я по­бе­рег­ся – не ез­дил бы в дру­гие при­хо­ды с тре­ба­ми, не вы­хо­дил бы но­чью и т.п. Но я про­дол­жал жить обык­но­вен­ной жиз­нью. Вы­па­дов от лиц от­ря­да Ще­тин­ки­на про­тив ме­ня то­гда как буд­то не бы­ло, по край­ней ме­ре, я ни­че­го та­ко­го не слы­шал. При­хо­ди­лось мне стал­ки­вать­ся как с пред­ста­ви­те­ля­ми от­ря­да Ще­тин­ки­на, так и с ним са­мим. Од­на­жды был та­кой слу­чай. Де­ло бы­ло зи­мой пе­ред мас­ле­ни­цей. За мной при­е­хал на ло­ша­ди кре­стья­нин на­ше­го се­ла Алек­сей Ки­селев и ска­зал мне, что ме­ня тре­бу­ет Ще­тин­кин. Се­мей­ные мои уда­ри­лись в сле­зы. Я сей­час же со­брал­ся и по­ехал. При­вез он ме­ня в дом мест­но­го жи­те­ля Ти­хо­но­ва.
По­лон дом был чле­на­ми от­ря­да Ще­тин­ки­на. Ме­ня про­ве­ли в дру­гую ком­на­ту. Здесь си­де­ли в два ря­да со­рат­ни­ки Ще­тин­ки­на с вин­тов­ка­ми и шты­ка­ми на них. Меж­ду ни­ми был пря­мой про­ход к пе­ред­ней стене, где за сто­лом, как я до­га­дал­ся, си­дел сам Ще­тин­кин. Он при­гла­сил ме­ня сесть, и у нас с ним про­изо­шел сле­ду­ю­щий раз­го­вор:
– А на вас, ба­тя, жа­ло­ба!
– В чем де­ло?
– Вы от­ка­за­лись по­вен­чать сы­на од­но­го граж­да­ни­на Крас­нов­ско­го при­хо­да.
– Раз от­ка­зал­ся, то зна­чит бы­ла при­чи­на к это­му. Или же­ни­ху не до­ста­ва­ло лет до опре­де­лен­но­го воз­рас­та, или у него нет над­ле­жа­щих до­ку­мен­тов.
– Нет, у него до­ку­мен­ты есть, но от но­та­ри­уса, а вы тре­бу­е­те мет­ри­ку.
Я при­пом­нил дан­ную прось­бу ко мне и ска­зал:
– Я его по но­та­ри­аль­ным до­ку­мен­там по­вен­чать не мо­гу.
– Но по­че­му же? Я сам вен­чал­ся по но­та­ри­аль­ным до­ку­мен­там!
– В под­твер­жде­ние ва­ших слов мо­гу до­ба­вить, и я вен­чал­ся и вен­чаю по та­ким же до­ку­мен­там, но это­го граж­да­ни­на по­вен­чать не мо­гу!
– По­че­му?
– По но­та­ри­аль­ным до­ку­мен­там мож­но по­вен­чать толь­ко лиц, ро­див­ших­ся в Рос­сии или во­об­ще в от­да­лен­ных ме­стах, ука­зан­ный же граж­да­нин рож­ден здесь и кре­щен в Крас­нов­ской церк­ви. Нам же из­вест­но, как со­став­ля­ют­ся но­та­ри­аль­ные ак­ты. По­ехал, до­пу­стим, граж­да­нин в го­род на ба­зар. Бе­рет там пер­во­го по­пав­ше­го­ся зна­ко­мо­го, по­ит его вод­кой и про­сит его пой­ти к но­та­ри­усу и за­сви­де­тель­ство­вать, что его сы­ну де­вят­на­дцать лет. Тот, не зная сы­на это­го и ни ра­зу не ви­дя его, идет к но­та­ри­усу, и они пи­шут над­ле­жа­щий акт. Вот вам и до­ку­мент. А на­ше­го бра­та, по­па, по­том тя­нут, ибо уста­нов­ля­ет­ся, что по­вен­чан­но­му все­го лишь шест­на­дцать лет. Ко­гда субъ­ект не здесь рож­ден, то я не от­ве­чаю. Ес­ли же он рож­ден здесь, то от­ве­чаю я за неосто­рож­ность и от­ве­чаю до­воль­но се­рьез­но пе­ред сво­им на­чаль­ством.
Ще­тин­кин рас­сме­ял­ся.
– А ведь ты, ба­тя, прав­ду го­во­ришь, я сам знаю слу­чаи, ко­гда ваш брат вен­ча­ет чуть ли не две­на­дца­ти­лет­них по этим до­ку­мен­там. Но как же быть? Ведь вы зна­е­те, что в Крас­но­вой нет ни по­па, ни пса­лом­щи­ка, кто же там на­пи­шет мет­ри­ку?
– Я да­вал за­пис­ку к цер­ков­но­му ста­ро­сте, в ко­то­рой про­сил его от­пу­стить из цер­ков­но­го ар­хи­ва мет­ри­че­скую кни­гу за та­кой-то год, но жа­лоб­щик, оче­вид­но, не на­шел нуж­ным сде­лать так, как я ему пред­ла­гал, а пред­по­чел об­ра­тить­ся с жа­ло­бой к вам.
– Как же, ба­тя, быть? Хо­чет­ся удо­вле­тво­рить му­жи­ка. А что, ес­ли я вас, ба­тя, по­про­шу по­вен­чать по име­ю­щим­ся до­ку­мен­там?
– А я вас, Петр Ефи­мо­вич, про­шу не про­сить ме­ня об этом. Что же бу­дет, ес­ли я вас бу­ду про­сить о де­лах, ка­са­ю­щих­ся ва­ших дел, а вы ме­ня бу­де­те про­сить о мо­их по­пов­ских де­лах? По­лу­чит­ся од­на пу­та­ни­ца.
Ще­тин­кин сно­ва рас­сме­ял­ся.
– Эка ты, ба­тя, ка­кой несго­вор­чи­вый. Ну, а ес­ли я сам на­пи­шу эту мет­ри­ку, ко­гда бу­ду в Крас­но­вой?
– А я вам дам бланк для этой мет­ри­ки, и ко­гда вы ее на­пи­ши­те, то как вы не поп и не пса­лом­щик, то пусть эту мет­ри­ку под­пи­шет еще кто-ли­бо, что она с под­лин­ни­ком вер­на.
– Лад­но, так и ре­шим! Эй, дя­дя, со­би­рай­ся сей­час с на­ми, и я те­бе вы­дам нуж­ную мет­ри­ку! До сви­да­ния, ба­тя!
Мет­ри­ка вско­ре бы­ла при­сла­на и брак по­вен­чан. В дру­гой раз ме­ня во­ди­ли к Ще­тин­ки­ну за то, что я от­ка­зал­ся по­вен­чать брак из дру­го­го при­хо­да на мас­ле­ной неде­ле, ибо в эти дни по уста­ву Церк­ви бра­ко­вен­чать нель­зя. Ще­тин­кин, разо­брав­шись в этом де­ле, со сме­хом ска­зал жа­лоб­щи­кам:
– Слу­шай­те, брат­цы, я ведь не ар­хи­ерей, как же я мо­гу впу­ты­вать­ся в эти де­ла?
В сле­ду­ю­щий раз Ще­тин­кин на сход­ке про­сил мо­их при­хо­жан, чтобы они от­пу­сти­ли ме­ня с ним в се­ло Крас­но­ве, чтобы я там по­слу­жил неде­лю для крас­нов­ских пост­ни­ков. Но мои при­хо­жане ме­ня не от­пу­сти­ли: «У те­бя, Петр Ефи­мо­вич, ре­бя­та озор­ные. Взять-то ты у нас по­па возь­мешь, а вер­нешь ли его об­рат­но?» Ще­тин­кин на это рас­сме­ял­ся и ме­ня в Крас­но­ве не взял.
Но вот с пер­вых недель Ве­ли­ко­го по­ста по­полз­ли слу­хи, ко­неч­но, ше­по­том, что из го­ро­да Ени­сей­ска идет ка­кой-то ка­за­чий ка­ра­тель­ный от­ряд, ко­то­рый уни­что­жа­ет боль­ше­ви­ков и все пре­да­ет ог­ню и ме­чу. У ме­ня был тесть, при­е­хав­ший из Рос­сии. Од­на­жды ве­че­ром он вы­хо­дит из ка­би­не­та и го­во­рит:
– А что-то нелад­ное. Вы­ско­чи­ли из пе­ре­ул­ка ка­кие-то лю­ди и на­пра­ви­лись сю­да, к церк­ви. Они что-то та­щи­ли за со­бой на сан­ках. Огля­ну­лись бо­яз­ли­во по на­прав­ле­нию к во­ло­сти и по­шли ту­да, а один на­пра­вил­ся как буд­то к на­шим во­ро­там.
В это вре­мя от­во­ри­лась дверь и во­шел незна­ко­мый че­ло­век.
– Здесь есть крас­ные?
– Нет, ка­жет­ся, нет.
– Дав­но они ушли?
– Не знаю!
– Мы ка­за­ки ка­ра­тель­но­го от­ря­да. Пре­сле­ду­ем крас­ных во­об­ще, и, в част­но­сти, от­ряд Ще­тин­ки­на. Вы свя­щен­ник мест­ный?
– Да.
– Ко­ман­ду­ю­щий от­ря­дом рас­по­ря­дил­ся, чтобы в ва­шем до­ме для него и его шта­ба бы­ла квар­ти­ра. При­го­товь­тесь!
– Воз­ра­жать про­тив это­го, ко­неч­но, не при­хо­дит­ся, но я бы про­сил, нель­зя ли вам за­нять дру­гой дом, бо­лее по­ме­сти­тель­ный? У ме­ня пя­те­ро ре­бя­ти­шек, все они очень ма­лы, вы их у ме­ня за­топ­че­те.
– Лад­но, ска­жу об этом пол­ков­ни­ку, но вы, мо­жет быть, пой­де­те и по­ка­же­те мне бо­лее по­ме­сти­тель­ные до­ма.
Я со­брал­ся и, вый­дя на ули­цу, по­ка­зал ему на зда­ние во­ло­сти и дом Кли­мов­ско­го, ку­да он и на­пра­вил­ся.
В это вре­мя на ули­цах бы­ло уже очень мно­го ка­за­ков. По­хо­див око­ло сво­е­го до­ма, я на­пра­вил­ся к зда­нию во­ло­сти и до­му Кли­мов­ско­го, ко­то­рые бы­ли рас­по­ло­же­ны через до­ро­гу друг от дру­га. Ка­за­ки тол­пи­лись боль­ше око­ло до­ма Кли­мов­ско­го. Я во­шел в дом, там бы­ло мно­го ка­за­ков, и в осо­бен­но­сти, су­дя по ви­ду, ка­за­чьих офи­це­ров. За это вре­мя стем­не­ло. По­тол­кав­шись в тол­пе, я на­пра­вил­ся до­мой. По пу­ти я встре­тил жи­те­ля се­ла Но­во­се­ло­ва Че­ре­мно­ва, ко­то­рый был из­бран за­ме­сти­те­лем пред­се­да­те­ля вол­ис­пол­ко­ма при Ще­тин­кине. Он стал про­сить ме­ня, чтобы я за­сту­пил­ся за него, ес­ли к то­му пред­ста­вит­ся слу­чай, пе­ред ка­за­чьим на­чаль­ством. Я это ему обе­щал, да­же вы­ска­зал ему уве­рен­ность, что его, Че­ре­мно­ва, ни­что ху­дое не ожи­да­ет, ибо он был, как мне бы­ло из­вест­но, на очень хо­ро­шем сче­ту у на­се­ле­ния. При­дя до­мой, я уви­дел, что моя квар­ти­ра пол­на ка­за­ка­ми, их ко­манд­ным со­ста­вом во гла­ве с пол­ков­ни­ком, и по­сто­рон­ним на­ро­дом. Пол­ков­ник был в верх­ней одеж­де, уви­дев ме­ня, он по­шел ко мне на­встре­чу.
– Вы, ба­тюш­ка, ве­ро­ят­но, хо­зя­ин здесь? Мы из­ви­ня­ем­ся, что на­де­ла­ли вам бес­по­койств сво­им при­сут­стви­ем или, вер­нее, втор­же­ни­ем, но ви­дя, что у вас нам и вам при нас бу­дет не со­всем удоб­но, мы ре­ши­ли пе­ре­ко­че­вать в дру­гую квар­ти­ру.
Я нена­дол­го оста­но­вил его и тут же по­про­сил его быть снис­хо­ди­тель­нее к на­се­ле­нию во­об­ще и к ви­нов­ным в част­но­сти. В осо­бен­но­сти стал про­сить за граж­да­ни­на Че­ре­мно­ва, ука­зав­ши на то, что он поль­зу­ет­ся ува­же­ни­ем и сим­па­ти­я­ми на­се­ле­ния и, по мо­е­му мне­нию, вряд ли спо­со­бен на что-ли­бо дур­ное. Пол­ков­ник успо­ко­ил ме­ня, ска­зав, что во всем раз­бе­рет­ся и неви­нов­ные не по­стра­да­ют за эту ночь. С эти­ми сло­ва­ми он уда­лил­ся, а вме­сте с ним уда­ли­лись все по­сто­рон­ние. Оста­лись од­ни мои се­мей­ные. Но мне не тер­пе­лось. Я сно­ва одел­ся и по­шел в дом Кли­мов­ско­го, где, как я и пред­по­ла­гал, оста­но­ви­лись штаб и пол­ков­ник. Там бы­ло пол­но на­ро­да. Я про­тис­кал­ся в дом, а по­том вме­сте с дру­ги­ми в верх­ний этаж до­ма, где, как по­том я узнал, уже на­ча­лась рас­пра­ва. Вхо­дя по лест­ни­це в верх­ний этаж, я услы­шал гром­кий ужас­ный крик. Толь­ко что я от­во­рил дверь, как услы­шал:
– Да ме­ня вот и ба­тюш­ка хо­ро­шо зна­ет! – Это го­во­рил жи­тель де­рев­ни Ба­же­нов­ки Гри­го­рий Ки­рил­ло­вич.
Ко мне об­ра­тил­ся ка­зак, сто­я­щий око­ло него, с во­про­сом, дей­стви­тель­но ли я знаю это­го граж­да­ни­на и с ка­кой сто­ро­ны. В это вре­мя Гри­го­рия Ки­рил­ло­ви­ча по­тре­бо­ва­ли к пол­ков­ни­ку в дру­гую ком­на­ту, ку­да вме­сте с ним на­пра­вил­ся и я. Я ска­зал пол­ков­ни­ку, что Гри­го­рий Ки­рил­ло­вич мне хо­ро­шо из­ве­стен, име­ет боль­шую се­мью, ни в чем предо­су­ди­тель­ном не был за­ме­чен, но вви­ду то­го, что на войне был фельд­ше­ром, Ще­тин­кин мо­би­ли­за­ци­он­ным по­ряд­ком при­ну­дил стать фельд­ше­ром в его от­ря­де.
– В чем его ви­на? – спро­сил пол­ков­ник.
– Мы сей­час встре­ти­ли его на до­ро­ге. Он ехал в Улуй. Мы его оклик­ну­ли. Он нам от­ве­тил: «Свой, то­ва­ри­щи!» – Мы его и при­ве­ли сю­да.
– От­пу­сти­те, пусть идет, ку­да хо­чет, а ты мо­лись Бо­гу за ба­тюш­ку, ес­ли бы не он, то по­лу­чил бы и ты го­ря­чень­ких.
В это вре­мя вве­ли дво­их ре­бят лет по два­дца­ти, мо­их при­хо­жан из де­рев­ни Суч­ко­вой. Я сей­час же всту­пил­ся за них, го­во­ря, что их хо­ро­шо знаю, это хо­ро­шие ре­бя­та и т.д. Но пол­ков­ник не дал мне до­го­во­рить:
– Ба­тюш­ка, не бу­дем ме­шать друг дру­гу. Вам, по­верь­те, не ме­сто здесь, луч­ше бу­дет, ес­ли вы пой­де­те до­мой!
Не успел он это про­го­во­рить, как я ока­зал­ся не то вы­ве­ден­ным, не то вы­тес­нен­ным за дверь, за ко­то­рой вско­ре раз­да­лись сно­ва кри­ки и вопли. Я по­сто­ял. Рва­нул дверь, но ее, оче­вид­но, дер­жа­ли. Сно­ва по­сто­ял. Сбе­жал в ниж­ний этаж и, не за­хо­дя в ком­на­ты ниж­не­го эта­жа, по­плел­ся ти­хо к се­бе до­мой.
Не пом­ню, спал ли я эту ночь. Ра­но утром, до сол­неч­но­го вос­хо­да, я сно­ва от­пра­вил­ся к до­му Кли­мов­ско­го. Меж­ду до­мом Кли­мов­ско­го и зда­ни­ем вол­ис­пол­ко­ма на­чи­на­ет­ся ров и по нему до­ро­га на ре­ку Чу­лым. По­чти на до­ро­ге ле­жа­ли два тру­па, раз­де­тые и рас­тре­пан­ные. Один вы­ше, на по­ка­той сто­роне рва, дру­гой ни­же, в са­мом рву. Око­ло верх­не­го сто­я­ла и хрю­ка­ла сви­нья. Вдруг эта сви­нья схва­ти­ла зу­ба­ми за пле­чо труп и на­ча­ла тря­сти го­ло­вой и рвать его зу­ба­ми. У ме­ня от этой кар­ти­ны бук­валь­но как бы пе­ре­вер­ну­лись все внут­рен­но­сти. Я бро­сил­ся в дом Кли­мов­ско­го в на­деж­де вы­про­сить у пол­ков­ни­ка поз­во­ле­ние убрать тру­пы. Но у до­ма Кли­мов­ско­го мне ска­за­ли, что пол­ков­ник и его штаб пе­ре­шли но­чью на дру­гую квар­ти­ру. Я на­пра­вил­ся ту­да, но там мне ска­за­ли, что пол­ков­ник спит. Я за­ме­тал­ся по ули­це, про­бе­жав то­роп­ли­во к сво­е­му до­му и об­рат­но к квар­ти­ре шта­ба несколь­ко раз. В это вре­мя я за­ме­тил еще один рас­тер­зан­ный труп неиз­вест­но­го мне че­ло­ве­ка. Я сно­ва бро­сил­ся к пол­ков­ни­ку. Он встал и умы­вал­ся. Я вы­про­сил у него поз­во­ле­ние убрать и по­хо­ро­нить тру­пы и спро­сил, что же ожи­да­ет се­ло и его жи­те­лей? Он от­ве­тил:
– А ваш Улуй я со­тру с ли­ца зем­ли. Весь вы­жгу, а на­се­ле­ние рас­стре­ляю, по край­ней ме­ре каж­до­го де­ся­то­го, счи­тая баб и ре­бя­ти­шек!
– В та­ком слу­чае, я на­де­юсь, что вы не от­ка­же­те в мо­ей прось­бе на­чать вы­жи­гать се­ло с мо­ей квар­ти­ры, а при рас­стре­ле на­чать с ме­ня, де­ся­той рас­стре­лять мою же­ну, два­дца­тым – мо­е­го пер­во­го ре­бен­ка, трид­ца­тым – вто­ро­го и так да­лее до по­след­не­го!
– У ме­ня нет, прав­да, яс­ных до­ка­за­тельств ва­шей ви­нов­но­сти. Ваш дом и ва­ше се­мей­ство бу­дут из об­ще­го чис­ла ис­клю­че­ны!
– Пол­ков­ник, по­ду­май­те, что вы го­во­ри­те! А раз­ве у вас име­ют­ся яс­ные до­ка­за­тель­ства ви­нов­но­сти каж­до­го ре­бен­ка, каж­дой жен­щи­ны, каж­до­го жи­те­ля?
– А! Пу­стая тра­ва из по­ля вон!
Пол­ков­ник умыл­ся и сел пить чай. Я же за это вре­мя страш­но раз­нерв­ни­чал­ся. Пла­кал, умо­лял по­ща­дить граж­дан, луч­ше рас­стре­лять ме­ня и мою се­мью. Пол­зал на ко­ле­нях. Пол­ков­ник сна­ча­ла шу­тил, по­том на­чал успо­ка­и­вать ме­ня, при­гла­шал пить с ним чай, плю­нуть на все. В этот же день был со­бран сход жи­те­лей се­ла Боль­шой Улуй. Офи­цер шта­ба ска­зал им:
– Я не знаю, что пред­при­мет пол­ков­ник для то­го, чтобы на­ка­зать вас, но ду­маю, что вам ма­ло не бу­дет.
Я вы­звал­ся сно­ва про­сить пол­ков­ни­ка за жи­те­лей. Сно­ва по­бе­жал к нему. Пол­ков­ник был уже в уми­ро­тво­рен­ном на­стро­е­нии и обе­щал мне, что боль­ше ни­ка­ких ре­прес­сий по от­но­ше­нию к боль­ше­улуй­цам не бу­дет, что и ис­пол­нил».
Вре­мя бы­ло страш­ное, бес­по­щад­ное. В тех же ме­стах непо­да­ле­ку от се­ла Би­ри­люс­сы слу­жил свя­щен­ник Тро­фим Куз­не­цов. Од­на­жды в ян­ва­ре в се­ло въе­хал от­ряд крас­ных; рас­спро­сив, где дом свя­щен­ни­ка, крас­но­ар­мей­цы на­пра­ви­лись пря­мо к нему; во­шли в гор­ни­цу и, ни­че­го не объ­яс­няя, при­ка­за­ли:
– Ну, отец, да­вай со­би­рай­ся. По­шли.
Свя­щен­ник одел­ся, они уса­ди­ли его на те­ле­гу и увез­ли из се­ла. На­ут­ро вы­яс­ни­лось, что па­ла­чи при­вез­ли о. Тро­фи­ма на клад­би­ще, при­вя­за­ли к бе­ре­зе и за­тем каж­дый вы­стре­лил в него.
Од­на­жды во­ору­жен­ный от­ряд стал об­стре­ли­вать Боль­шой Улуй, стре­ля­ли так силь­но, что кое-ка­кие до­ма на­ча­ли за­го­рать­ся. Ма­туш­ка Алек­сандра со­бра­ла де­тей и спу­сти­лась с ни­ми в под­пол, а о. Ев­фи­мий ска­зал:
– Я иду в храм.
За ним увя­за­лась стар­шая дочь Ан­то­ни­на, схва­ти­лась за ря­су, не от­пус­ка­ет. При­шлось ид­ти вме­сте. По­жар был ме­ста­ми уже столь си­лен, что у о. Ев­фи­мия от жа­ра вспы­хи­ва­ли во­ло­сы на го­ло­ве.
Отец Ев­фи­мий во­шел в храм, про­шел в ал­тарь, от­крыл Цар­ские вра­та и на­чал мо­лить­ся. Толь­ко двое бы­ло их в хра­ме: свя­щен­ник у пре­сто­ла и ре­бе­нок на ко­ле­нях пе­ред ал­та­рем. Де­воч­ка пла­ка­ла и про­си­ла Бо­га их всех по­жа­леть. Отец Ев­фи­мий го­во­рил впо­след­ствии: «Это дет­ская мо­лит­ва спас­ла се­ло».
В Си­бирь со­вет­ская власть при­шла в 1922 го­ду, и вме­сте с нею при­шло об­нов­лен­че­ство. За со­про­тив­ле­ние жи­во­цер­ков­ни­кам о. Ев­фи­мий об­нов­лен­че­ским УЦУ (Уезд­ное Цер­ков­ное Управ­ле­ние) 21 но­яб­ря 1922 го­да был от­стра­нен от долж­но­сти бла­го­чин­но­го. Со­зван­ный то­гда съезд свя­щен­ни­ков и при­хо­жан бла­го­чи­ния по­ста­но­вил оста­вить его в этой долж­но­сти, но о. Ев­фи­мий от­ка­зал­ся, по­сколь­ку часть при­хо­дов и ду­хо­вен­ства пе­ре­шла в об­нов­лен­че­ство, а он про­дол­жал слу­жить по-ста­ро­му, не об­ра­щая вни­ма­ния на рас­по­ря­же­ния об­нов­лен­че­ско­го УЦУ. То­гда об­нов­лен­цы ре­ши­ли при­ме­нить к о. Ев­фи­мию ме­ры цер­ков­но-дис­ци­пли­нар­ные. По­ста­нов­ле­ни­ем Ачин­ско­го УЦЕС (Уезд­ный Цер­ков­ный Епар­хи­аль­ный Со­вет) от 20 июля 1923 го­да и ре­зо­лю­ци­ей Крас­но­яр­ско­го ГУБЦЕС (Гу­берн­ский Цер­ков­ный Епар­хи­аль­ный Со­вет) он был уво­лен за­штат и за­пре­щен в свя­щен­но­слу­же­нии. Но о. Ев­фи­мий про­дол­жал слу­жить как слу­жил. То­гда об­нов­лен­цы об­ра­ти­лись к граж­дан­ской вла­сти. Рас­по­ря­же­ни­ем ГУБЦЕС и ре­зо­лю­ци­ей об­нов­лен­че­ско­го ар­хи­епи­ско­па Ге­ор­гия Жу­ка о. Ев­фи­мий на­зна­чен был к вы­сыл­ке из пре­де­лов Ачин­ско­го окру­га. Об­нов­лен­цы жда­ли, что вла­сти аре­сту­ют непо­кор­но­го пра­во­слав­но­го свя­щен­ни­ка, но это­го не про­изо­шло, и то­гда 25 ян­ва­ря 1924 го­да про­то­ко­лом ЕЦС (Епар­хи­аль­ный Цер­ков­ный Со­вет) о. Ев­фи­мий за со­про­тив­ле­ние об­нов­лен­че­ству был ли­шен свя­щен­ни­че­ско­го са­на. Но он про­дол­жал слу­жить, не об­ра­щая вни­ма­ния на угро­зы и про­ще­ния. Об­нов­лен­цы, од­на­ко, не оста­ви­ли по­пы­ток из­гнать пра­во­слав­но­го свя­щен­ни­ка, и в кон­це кон­цов в ав­гу­сте 1924 го­да он был аре­сто­ван и за­клю­чен в Ачин­скую тюрь­му, где про­был ме­сяц, а за­тем от­прав­лен в тюрь­му при Крас­но­яр­ском ГПУ, где про­был два ме­ся­ца. Воз­вра­тил­ся о. Ев­фи­мий в се­ло Боль­шой Улуй в на­ча­ле де­каб­ря. В его хра­ме слу­жил об­нов­ле­нец, и все хра­мы в окру­ге бы­ли за­хва­че­ны об­нов­лен­ца­ми, и о. Ев­фи­мию слу­жить бы­ло негде.
Вес­ной 1925 го­да в Крас­но­ярск при­был пра­во­слав­ный ар­хи­ерей, епи­скоп Крас­но­яр­ский и Ени­сей­ский Ам­фи­ло­хий (Сквор­цов). В ап­ре­ле о. Ев­фи­мий при­е­хал к нему, и вла­ды­ка бла­го­сло­вил его слу­жить, где пред­ста­вит­ся к то­му воз­мож­ность. А при­хо­жа­нам Боль­шо­го Улуя ве­лел объ­явить, что о. Ев­фи­мий име­ет бла­го­сло­ве­ние за­кон­но­го пра­во­слав­но­го ар­хи­ерея слу­жить в хра­ме служ­бу Бо­жию.
Из­ве­стия о при­бы­тии в Крас­но­ярск пра­во­слав­но­го ар­хи­ерея, о его бла­го­сло­ве­нии, дан­ном о. Ев­фи­мию, до­шли до при­хо­жан Боль­шо­го Улуя, и они при­ну­ди­ли об­нов­лен­ца по­ки­нуть се­ло. В Ве­ли­кий Чет­верг 1925 го­да о. Ев­фи­мий стал слу­жить в преж­нем хра­ме на­сто­я­те­лем. К июню все че­тыр­на­дцать церк­вей бла­го­чи­ния вер­ну­лись в пра­во­сла­вие. 21 ян­ва­ря 1926 го­да со­сто­я­лось со­бра­ние бла­го­чи­ния, на ко­то­ром при­хо­жане вновь из­бра­ли о. Ев­фи­мия бла­го­чин­ным. 23 июня епи­скоп Ам­фи­ло­хий утвер­дил вы­бор цер­ков­но­го на­ро­да.
Об­нов­лен­че­ство, хо­тя и бы­ло по­тес­не­но, но, энер­гич­но под­дер­жи­ва­е­мое вла­стя­ми, не ис­чез­ло, бо­роть­ся с ним пра­во­слав­ные мог­ли толь­ко сло­вом, и епи­скоп стал по­сы­лать на­сто­я­те­ля­ми со­бо­ров боль­ших го­ро­дов епар­хии ис­по­вед­ни­ков пра­во­сла­вия. Стой­кость о. Ев­фи­мия, его вер­ность Пра­во­слав­ной Церк­ви в усло­ви­ях го­не­ния, лич­ная бе­се­да с ним убе­ди­ли ар­хи­ерея на­зна­чить о. Ев­фи­мия на­сто­я­те­лем го­род­ско­го со­бо­ра. 26 июня 1926 го­да епи­скоп пе­ре­вел его в Тро­иц­кий со­бор го­ро­да Ачин­ска.
По­сле смер­ти Пат­ри­ар­ха Ти­хо­на и аре­ста Ме­сто­блю­сти­те­ля мит­ро­по­ли­та Кру­тиц­ко­го Пет­ра воз­ник гри­го­ри­ан­ский ВВЦС (Выс­ший Вре­мен­ный Цер­ков­ный Со­вет), пре­тен­до­вав­ший адми­ни­стра­тив­но воз­гла­вить Цер­ковь. Ачин­ское бла­го­чи­ние и цер­ков­ный со­вет Свя­то-Тро­иц­ко­го со­бо­ра про­си­ли о. Ев­фи­мия и ста­ро­сту со­бо­ра Сер­гея Мит­ро­фа­но­ви­ча Бай­но­ва вы­яс­нить, на­сколь­ко ка­но­нич­ны дан­ные пре­тен­зии ВВЦС на управ­ле­ние Цер­ко­вью. В но­яб­ре 1927 го­да они вы­еха­ли в Моск­ву. Преж­де все­го они по­се­ти­ли мит­ро­по­ли­та Ага­фан­ге­ла (Пре­об­ра­жен­ско­го) в Яро­слав­ле, за­тем два­жды по­бы­ва­ли в Москве у мит­ро­по­ли­та Сер­гия (Стра­го­род­ско­го), три­жды встре­ча­лись с епи­ско­пом Зве­ни­го­род­ским Филип­пом (Гу­милев­ским) и, на­ко­нец, при­сут­ство­ва­ли в ка­че­стве го­стей на че­ты­рех за­се­да­ни­ях гри­го­ри­ан, про­хо­див­ших в Дон­ском мо­на­сты­ре. Суж­де­ние, вы­не­сен­ное о. Ев­фи­ми­ем о гри­го­ри­ан­стве, бы­ло вполне од­но­знач­но, но спут­ник его мыс­лил ина­че, пред­по­ла­гая, что со­бор­ная об­щи­на мо­жет при­об­ре­сти мно­же­ство благ от при­зна­ния ВВЦС.
Отец Ев­фи­мий по­дроб­но объ­яс­нил ему, что ВВЦС нека­но­ни­чен, что един­ствен­ная цель это­го адми­ни­стра­тив­но­го но­во­об­ра­зо­ва­ния – вне­сти раз­лад в Цер­ковь, и де­ла­ет­ся это с со­гла­сия без­бож­ных вла­стей, по­то­му что неко­то­рые епи­ско­пы пы­та­ют­ся слу­жить и со­вет­ской вла­сти, и Бо­гу.
– А в ста­рой Церк­ви бы­ли офи­це­ры и дво­рян­ство, ко­то­рые во­все не ве­ри­ли в Бо­га, – неожи­дан­но воз­ра­зил Бай­нов, по­ла­гая, ве­ро­ят­но, что на­ли­чие в до­ре­во­лю­ци­он­ной Рос­сии неве­ру­ю­щих и ма­ло­ве­ру­ю­щих лю­дей, ко­то­рые, од­на­ко, по­се­ща­ли храм, вполне оправ­ды­ва­ет лю­бое со­труд­ни­че­ство епи­ско­пов с без­бож­ной вла­стью.
– Но ста­рая власть, – воз­ра­зил о. Ев­фи­мий, – не гна­ла Цер­ковь, как ны­неш­няя со­вет­ская, а я бу­ду все­гда на сто­роне та­кой вла­сти и та­ких лю­дей, ко­то­рые да­ют сво­бод­но ве­ро­вать.
По­сле их воз­вра­ще­ния в Ачинск бы­ло со­зва­но при­ход­ское со­бра­ние. На нем вы­сту­пи­ли Бай­нов (он пред­ло­жил об­щине при­знать ВВЦС) и о. Ев­фи­мий, ко­то­рый по­дроб­но объ­яс­нил, по­че­му это­го де­лать нель­зя. Об­щи­на со­бо­ра от­ка­за­лась при­знать ВВЦС, а за ней и все хра­мы бла­го­чи­ния.
В 1929 го­ду го­не­ния на Цер­ковь, не за­ти­хав­шие вполне и рань­ше, рез­ко уси­ли­лись. Во­ин­ству­ю­щее без­бо­жие дей­ство­ва­ло все­объ­ем­лю­ще, спе­ша по­гру­зить все сто­ро­ны зем­но­го бы­тия че­ло­ве­ка в свою ужа­са­ю­ще гне­ту­щую, без­бла­го­дат­ную ат­мо­сфе­ру, ино­гда дей­ствуя с по­мо­щью де­мон­стра­ции оше­лом­ля­ю­ще­го ду­шу бес­стыд­ства. Не раз, бы­ва­ло, в те го­ды ма­те­ри за­дер­ги­ва­ли за­на­вес­ки на ок­нах и, бро­са­ясь к де­тям, го­во­ри­ли: «Не вы­гля­ды­вай­те на ули­цу, не смот­ри­те!» В это вре­мя со­вер­шен­но го­лые муж­чи­на и жен­щи­на, на­це­пив ку­ма­чо­вые по­ло­сы с над­пи­сью «До­лой стыд и со­весть!» шли по ули­цам Ачин­ска. И так хо­ди­ли в те­че­ние несколь­ких дней. Для неболь­шо­го си­бир­ско­го го­род­ка яв­ле­ние неви­дан­ное, ве­ру­ю­щи­ми оно вос­при­ни­ма­лось как пред­воз­ве­стие при­хо­да ан­ти­хри­ста. В 1929 го­ду вла­сти по­пы­та­лись сбро­сить ко­ло­ко­ла с Тро­иц­ко­го со­бо­ра, но при­хо­жане не да­ли. Лю­ди гу­сто усте­ли­ли зем­лю сво­и­ми те­ла­ми, за­няв все про­стран­ство внут­ри цер­ков­ной огра­ды. Без­бож­ни­ки на вре­мя от­сту­пи­ли.
Го­не­ния об­ру­ши­лись на свя­щен­ни­ка. Вла­сти ото­бра­ли дом. По­сле дол­гих по­ис­ков се­мья на­шла в глу­хом кон­це го­ро­да ба­ню, и в ней по­се­ли­лись о. Ев­фи­мий с же­ной и се­ме­ро де­тей. Ве­щи и до­маш­ний скарб – все к это­му вре­ме­ни бы­ло вла­стя­ми ото­бра­но. Вме­сто по­сте­ли сши­ли меш­ки, на­пол­ни­ли их со­ло­мой, по­лу­чил­ся боль­шой мат­рас, на нем все де­ти и спа­ли. В уг­лу сто­ял ма­лень­кий сто­лик, в пред­бан­ни­ке бы­ли сло­же­ны дро­ва.
30 но­яб­ря 1929 го­да о. Ев­фи­мия аре­сто­ва­ли. Же­на бы­ла в от­ча­я­нии. Муж был кор­миль­цем, а те­перь она оста­лась од­на, ни­кто из де­тей не ра­бо­тал, а их бы­ло се­ме­ро. Они оста­лись по­чти бук­валь­но в хо­ло­де, го­ло­де и на­го­те. От­ча­я­ние бы­ло та­кое, что Алек­сан­дре не раз при­хо­ди­ла в го­ло­ву мысль за­то­пить печь, за­крыть ее с го­ло­веш­ка­ми, чтобы ра­зом и се­бя, и де­тей умо­рить и не му­чить­ся.
Но Гос­подь их не оста­вил, при­хо­жане по­сле аре­ста о. Ев­фи­мия ста­ли при­но­сить про­дук­ты, и их хва­та­ло для се­мьи и для пе­ре­дач в тюрь­му.
Стар­шая дочь Ан­то­ни­на по­шла на­ве­стить от­ца. По­до­шла к тюрь­ме. У во­рот ча­со­вой с вин­тов­кой, на ули­цу вы­хо­дят тю­рем­ные ок­на, по­лу­под­валь­ные, но кон­во­ир к ним близ­ко не под­пус­ка­ет.
– Иди, де­воч­ка, от­сю­да!
– По­жа­луй­ста, ска­жи­те, где мой па­па? Я хо­чу толь­ко го­лос его услы­шать. Ска­жи­те, ка­кое окош­ко?
– Иди, де­воч­ка, от­сю­да, – по­вто­рил кон­во­ир, – нам не ве­ле­но раз­го­ва­ри­вать. Иди от­сю­да!
– А по­че­му вам не ве­де­но раз­го­ва­ри­вать? – спро­си­ла де­воч­ка.
– По­то­му что я на по­сту.
– Мо­жет быть, вам нуж­но ко­го-ни­будь убить, то вы ме­ня убей­те, а па­пу не уби­вай­те. По­жа­луй­ста, от­пу­сти­те его! – И на­гнув­шись по­бли­же к окош­кам, крик­ну­ла: – Па­поч­ка!
Ока­за­лось, о. Ев­фи­мий был со­всем близ­ко. Он услы­шал и яс­но, внят­но ска­зал:
– По­даль­ше отой­ди от ок­на, а не то не этот кон­во­ир, так еще кто-ни­будь вы­стре­лит.
– Па­поч­ка, ска­жи мне что-ни­будь, – по­про­си­ла де­воч­ка.
– Вы хоть что-ни­будь ели се­го­дня? Что вы се­го­дня ели? – спро­сил он.
– Па­поч­ка, да мы и те­бе при­нес­ли, – от­ве­ча­ла она.
На­ча­лись тя­же­лые до­про­сы в тюрь­ме. От­ца Ев­фи­мия об­ви­ня­ли в том, что он, «не яв­ля­ясь сто­рон­ни­ком со­вет­ской вла­сти, вел си­сте­ма­ти­че­скую ан­ти­со­вет­скую аги­та­цию», го­во­рил при­хо­жа­нам, что «со­вет­ская власть за­став­ля­ет от­речь­ся от Бо­га и от Церк­ви». Сле­до­ва­те­ли в об­ви­ни­тель­ном за­клю­че­нии пи­са­ли, что о. Ев­фи­мий «не толь­ко не лю­бит вла­сти, ее ме­ро­при­я­тий и ком­му­ни­стов во­об­ще в на­сто­я­щее вре­мя, но в про­шлом, в пе­ри­од кол­ча­ков­ской ре­ак­ции, вел с ни­ми ак­тив­ную борь­бу пу­тем вы­да­чи пар­ти­зан и со­чув­ство­вав­ших со­вет­ской вла­сти лиц ка­ра­тель­но­му от­ря­ду Кол­ча­ка».
Отец Ев­фи­мий про­стран­но от­ве­тил на все об­ви­не­ния и все их от­вел. За­кан­чи­вая свои объ­яс­не­ния, он на­пи­сал: «Вся­ко­го, кто хо­тел бы утвер­ждать и го­во­рить, что у ме­ня еще бы­ли ка­кие-ли­бо сно­ше­ния с пред­ста­ви­те­ля­ми или участ­ни­ка­ми кол­ча­ков­ской ре­ак­ции, я счи­таю и на­зы­ваю лже­цом и те сло­ва и до­не­се­ния ло­жью. Ес­ли бы мне при­шлось и по­гиб­нуть, я по­гиб бы с мыс­лью, что ни­ко­му и ни­ко­гда на­ме­рен­но не сде­лал зла».
Бы­ли вы­зва­ны сви­де­те­ли, по­ка­за­ния ко­то­рых лишь под­твер­ди­ли неви­нов­ность о. Ев­фи­мия. Был вы­зван друг о. Ев­фи­мия свя­щен­ник Ни­ки­та Сто­ро­жев. На во­про­сы сле­до­ва­те­ля о. Ни­ки­та от­ве­тил немно­го­слов­но:
– Мы ве­ли раз­го­во­ры пре­иму­ще­ствен­но о па­се­ках. За эти­ми раз­го­во­ра­ми так­же ве­ли раз­го­во­ры и о жиз­ни. Го­во­ри­ли, в част­но­сти, и о на­ло­гах. О том, что на­ло­ги непо­силь­ные...
По­сле за­клю­че­ния о. Ев­фи­мия в тюрь­му к нему в ка­ме­ру по­са­ди­ли осве­до­ми­те­ля Алек­сандра Ага­фо­но­ва, ко­то­рый стал убеж­дать свя­щен­ни­ка от­ка­зать­ся от са­на.
– Мно­гие свя­щен­ни­ки сей­час, – го­во­рил он, – ра­бо­та­ют бух­гал­те­ра­ми, сек­ре­та­ря­ми...
На его до­во­ды о. Ев­фи­мий от­ве­тил:
– Бро­сить свя­щен­ство – ни­ко­гда не бро­шу! Слу­жу я по убеж­де­нию. Мо­жет быть, бу­дет вре­мя, ко­гда нас бу­дут во­зить под со­ло­мой, под на­зь­мом, чтобы со­вер­шать служ­бы в под­ва­лах или да­же ямах, и то­гда я не бро­шу слу­жить. Со­вет­ская власть пре­сле­ду­ет хри­сти­ан­ство. Хри­сти­ан­ство оста­нет­ся. Воз­мож­но, оста­нут­ся толь­ко од­ни силь­ные, ко­то­рые су­ме­ют воз­ро­дить хри­сти­ан­ство. Бы­ли в древ­но­сти та­кие пе­ри­о­ды, ко­гда хри­сти­ан сжи­га­ли, но несмот­ря на это, в ка­та­ком­бах, в под­ва­лах хри­сти­ане оста­лись, и хри­сти­ан­ство вос­тор­же­ство­ва­ло.
– Сей­час вы­рас­тет мо­ло­дое по­ко­ле­ние, и оно бро­сит за­ни­мать­ся ре­ли­ги­ей, – за­ме­тил Ага­фо­нов.
– Ре­бе­нок с мо­ло­ком ма­те­ри впи­та­ет в се­бя идеи хри­сти­ан­ства, – воз­ра­зил о. Ев­фи­мий.
23 фев­ра­ля 1930 го­да Осо­бое Со­ве­ща­ние при ОГПУ по­ста­но­ви­ло за­клю­чить о. Ев­фи­мия на три го­да в си­бир­ский конц­ла­герь. Усло­вия в конц­ла­ге­ре бы­ли та­ко­вы, что вы­шел от­ту­да о. Ев­фи­мий ед­ва жи­вым.
Ко­гда он вер­нул­ся, же­на его на­пи­са­ла стар­шей до­че­ри Ан­то­нине: «Еще один на­хлеб­ник при­е­хал».
Для до­че­ри бы­ло на­столь­ко при­скорб­но про­чи­тать эти сло­ва, что она за­бо­ле­ла и по­па­ла в боль­ни­цу. Но мысль о том, что отец где-то ря­дом и у него, мо­жет быть, нет про­пи­та­ния на се­го­дняш­ний день, не да­ва­ла по­коя. И, не до­ле­чив­шись, она вы­про­си­лась из боль­ни­цы, чтобы ид­ти про­сить по­мо­щи у сво­е­го на­чаль­ни­ка-управ­ля­ю­ще­го. Он в про­шлом был крас­ным пар­ти­за­ном, и ни­че­го хо­ро­ше­го она от него не жда­ла, тем бо­лее те­перь, ко­гда все зна­ли, что ее отец-свя­щен­ник вер­нул­ся из ла­ге­ря. Всю до­ро­гу Ан­то­ни­на усерд­но мо­ли­лась, и ко­гда во­шла в ка­бинет, он, не до­жи­да­ясь просьб ее, ска­зал:
– Мы вам му­ки да­дим два­дцать ки­ло­грамм, вам от­ве­зут ее на стан­цию, вы ни о чем не бес­по­кой­тесь.
Ан­то­ни­на смот­ре­ла на него, и слов­но тот же был пе­ред ней, и слов­но дру­гой, свя­той, че­ло­век. Не то­го она ожи­да­ла. Это был 1933 год, ко­гда и она го­ло­да­ла, и лю­ди ты­ся­ча­ми уми­ра­ли от го­ло­да. По­гру­зи­ли ме­шок, при­вез­ли, до­нес­ла она его до бань­ки, где жил отец-свя­щен­ник с се­мьей, и оста­но­ви­лась в сен­цах, не ре­ша­ясь вой­ти. Отец Ев­фи­мий услы­шал, буд­то во­шел кто, а даль­ше не идет, вы­шел взгля­нуть. Дочь упа­ла пе­ред ним на ко­ле­ни и ста­ла за се­бя и за мать про­сить про­ще­ния:
– Па­поч­ка, про­сти! Про­сти! Про­сти!
Отец Ев­фи­мий на­кло­нил­ся, по­це­ло­вал ее в го­ло­ву и ска­зал:
– Толь­ко я один во всем ви­но­ват, ни­кто из вас ни в чем не ви­но­ват. Встань, ра­ди Бо­га, не мо­гу ви­деть те­бя на ко­ле­нях. Все стра­да­ния из-за ме­ня, и вам при­хо­дит­ся из-за ме­ня тер­петь.
Ан­то­ни­на вста­ла. Ре­бя­тиш­ки, го­лод­ные, как гал­ча­та, гля­дят, об­ня­лись отец с до­че­рью, пла­чут. В это вре­мя во­шла ма­туш­ка Алек­сандра – она хо­ди­ла чаш­ку от­ру­бей вы­про­сить и вер­ну­лась ни с чем.
– Ма­ма, вот му­ка, не ищи ни­где ни­че­го. Ни­кто у те­бя не на­хлеб­ник. Это всё вам – ешь­те, ра­ди Бо­га.
И так, ми­ло­стью Бо­жи­ей, дочь их под­дер­жи­ва­ла.
Со­бор в Ачин­ске был за­крыт, и при­шлось ис­кать дру­го­го ме­ста. При­хо­жане скри­пач­ни­ков­ской церк­ви по­зва­ли слу­жить к ним. Пе­ре­еха­ли, и с 16 ян­ва­ря 1933 го­да о. Ев­фи­мий на­чал слу­жить. Но недол­го он про­слу­жил. В ап­ре­ле храм в Скри­пач­ни­ков­ском был вла­стя­ми за­крыт. Для о. Ев­фи­мия и его се­мьи на­сту­пи­ли тя­же­лые дни. «Ужас­ное вре­мя бы­ло, что и го­во­рить! – пи­сал он поз­же в пись­ме к до­че­ри. – Неда­ром, ухо­дя от­ту­да (из Скри­пач­ни­ков­ско­го. – И. Д.), я про­сил Бо­га: «Гос­по­ди, не до­пу­сти ме­ня ско­ро воз­вра­щать­ся! По­шли мне смерть, но не до­пу­сти воз­вра­тить­ся!» Ужас был пол­ный! Тут ре­бя­тиш­ки мрут с го­ло­ду, а тут я еще объ­едаю их! Тут я был ви­но­ват – что я не плот­ник, не куз­нец, не чер­но­ра­бо­чий... До­ка­зы­вая всю мою ненуж­ность, ма­туш­ка го­во­ри­ла и то, что Же­ню (стар­ше­го сы­на, ко­то­ро­му бы­ло в то вре­мя сем­на­дцать лет. – И. Д.) вы­го­нят (с ра­бо­ты. – И. Д.} из-за ме­ня, что Же­ня вор­чит и не зна­ет, как от­де­лить­ся от ме­ня. Од­ним сло­вом, ужас­нее ужас­но­го!!!»
Чтобы не обре­ме­нять се­мью, о. Ев­фи­мий ре­шил на вре­мя уй­ти. Зи­ма, са­мые мо­ро­зы. Он со­брал все свои по­жит­ки – сто­ляр­ный ин­стру­мент (все же­ле­зо и де­ре­во) – это все нуж­ное и остав­лять нель­зя. По­кла­жи на­бра­лось два меш­ка, не ме­нее трех пу­дов. По­про­бо­вал под­нять – тя­же­ло, не дой­ти с ни­ми до Ачин­ска. Но с Же­ней, сы­ном, по­про­щал­ся еще утром, ко­гда тот ухо­дил на ра­бо­ту. Ес­ли еще остать­ся, то сын при­дет до­мой обе­дать, уви­дит, что отец еще не ушел, и бу­дет недо­во­лен. Про­стил­ся с же­ной, с млад­ши­ми детьми – ни­кто не удер­жал, не по­про­сил остать­ся, а как на то он на­де­ял­ся, ведь ни­как ему с та­кой по­кла­жей не дой­ти по лю­то­му мо­ро­зу до го­ро­да. Взва­лил о. Ев­фи­мий меш­ки пе­ре­вяз­кой на пле­чи и вы­шел. Про­шел вер­сту, а ка­за­лось, де­сять – так тя­же­ло, и все огля­ды­вал­ся: не вый­дет ли кто из до­маш­них, не по­зо­вет ли вер­нуть­ся? Уже и сын дол­жен прий­ти, ся­дет обе­дать, узна­ет, что он толь­ко что вы­шел, при­мет­ся до­го­нять, вернет, ведь та­кая на дво­ре непо­го­да. Так про­шел о. Ев­фи­мий пять верст – и все огля­ды­вал­ся. Но ни­кто не бе­жал его воз­вра­щать, пу­стая до­ро­га, ни впе­ре­ди ни­ко­го, ни по­за­ди. Да и кто те­перь пой­дет пе­шим под ночь. Так он до­шел до пер­вой де­рев­ни.
Смер­ка­лось. На­до бы зай­ти за­но­че­вать, но не бы­ло де­нег, нечем бы­ло за­пла­тить за ноч­лег, и он, ми­но­вав де­рев­ню, от­пра­вил­ся даль­ше. На­сту­пи­ла ночь, мо­роз с каж­дым ча­сом ста­но­вил­ся силь­ней, а сил дви­гать­ся даль­ше все мень­ше. Без от­ды­ха мог прой­ти пол­вер­сты. По­ка шел – из­не­мо­гал от на­пря­же­ния, весь ста­но­вил­ся мок­рым, а ко­гда са­дил­ся от­дох­нуть – мо­роз мо­мен­таль­но про­ни­кал сквозь вет­хий пи­джа­чиш­ко, про­ни­зы­вая на­сквозь. Не до­хо­дя до Ачин­ска верст де­сять, из­не­мог окон­ча­тель­но. Тво­ри, Бог, во­лю Свою, нет сил ид­ти. По­си­дел ми­нут пять. Слы­шит, едет кто-то. Смот­рит – по до­ро­ге в Ачинск едет му­жик враз­но­пряж­ку по­рож­ня­ком. А у о. Ев­фи­мия нет сил встать на­встре­чу. Про­ехал бы­ло, но оста­но­вил­ся, спра­ши­ва­ет:
– Кто си­дит?
– Че­ло­век.
– Че­го си­дишь?
– Ид­ти не мо­гу.
– За­мерз­нешь!
– На­вер­ное.
– Да­вай де­сять руб­лей! До­ве­зу! – по­до­шел.
– Ес­ли бы у ме­ня был рубль, я сей­час за­шел бы в Ма­лый Улуй на стан­цию и до­е­хал бы до Ачин­ска, но у ме­ня и руб­ля нет.
– А кто ты?
– Быв­ший со­бор­ный поп.
– Как же ты очу­тил­ся в та­ком по­ло­же­нии?
А ему уже и раз­го­ва­ри­вать лень и ко сну кло­нит. Тот по­сто­ял, по­сто­ял и го­во­рит:
– Ну, са­дись вот на зад­не­го ко­ня.
А ба­тюш­ка уже и под­нять­ся не мо­жет. Му­жик по­са­дил его, по­ло­жил меш­ки в са­ни и по­нес­ся вскачь. Уди­ви­тель­но, что о. Ев­фи­мий не толь­ко не хво­рал по­сле это­го, но и не об­мо­ро­зил­ся, а мо­роз был же­сто­кий.
Все церк­ви в окру­ге за­кры­ли, негде ста­ло слу­жить. В мае 1934 го­да при­хо­жане По­кров­ской церк­ви даль­не­го се­ла Бея вы­про­си­ли у ар­хи­епи­ско­па Ачин­ско­го и Ми­ну­син­ско­го Ди­о­ни­сия (Про­зо­ров­ско­го) о. Ев­фи­мия, чтобы слу­жил у них.
Му­жи­ки са­ми пе­ре­вез­ли о. Ев­фи­мия и его се­мью в Бею, и он на­чал слу­жить; вско­ре ар­хи­ерей на­зна­чил его бла­го­чин­ным 5-го окру­га Ми­ну­син­ско­го ви­ка­ри­ат­ства. Пре­сле­до­ва­ния на­ча­лись сра­зу же по­сле при­ез­да в Бею, хо­тя те­перь о. Ев­фи­мий го­во­рил про­по­ве­ди ред­ко, хо­ро­шо зная, на­сколь­ко пре­врат­но и при­страст­но по­ни­ма­ют его сло­ва аген­ты вла­сти. Во всех про­по­ве­дях ста­рал­ся дер­жать­ся стро­го ду­ха цер­ков­но­сти. Взрос­лым он объ­яс­нял по­дроб­но, на­сколь­ко важ­ны та­ин­ства при­ча­ще­ния и ис­по­ве­ди, без ко­то­рых че­ло­ве­ка мо­жет по­стиг­нуть ду­хов­ная смерть, де­тей убеж­дал учить­ся смо­ло­ду ис­пол­нять за­по­ве­ди Бо­жий. Он был счаст­лив слу­же­ни­ем в хра­ме, с ко­то­рым ду­ша за эти мно­гие го­ды срос­лась. Но он уже ви­дел, что со­вет­ские вла­сти на­ло­га­ми и по­бо­ра­ми до­бьют­ся ра­зо­ре­ния хра­ма, ко­гда не оста­нет­ся средств на за­куп­ку све­чей, мас­ла для лам­пад, му­ки для просфор, дров для отоп­ле­ния. Отец Ев­фи­мий ви­дел, что вла­сти пой­дут до кон­ца в сво­их на­ме­ре­ни­ях ра­зо­рить храм и под­дер­жи­ва­ю­щих его ма­те­ри­аль­но при­хо­жан. Он несколь­ко раз со­ве­то­вал при­хо­жа­нам пе­рей­ти слу­жить в дом, но они убе­ди­ли свя­щен­ни­ка, что най­дут воз­мож­ность со­дер­жать и под­дер­жи­вать храм. Од­на­ко без­бож­ни­ки не оста­ви­ли сво­е­го на­ме­ре­ния, и 30 июля 1935 го­да, пе­ред празд­но­ва­ни­ем па­мя­ти пре­по­доб­но­го Се­ра­фи­ма Са­ров­ско­го, Бей­ский ис­пол­ком по­ста­но­вил бо­го­слу­же­ние в хра­ме «без про­из­вод­ства пол­но­го ка­пи­таль­но­го ре­мон­та... счи­тать невоз­мож­ным. Зда­ние церк­ви до окон­ча­ния цер­ков­ным со­ве­том ка­пи­таль­но­го ре­мон­та за­крыть». При­чем обя­за­ли при­хо­жан через два дня при­сту­пить к ре­мон­ту. На Ильин день в цер­ковь при­шел пред­се­да­тель сель­со­ве­та и со­об­щил, что бу­дет сей­час опе­ча­ты­вать храм. От­цу Ев­фи­мию при­ка­за­ли немед­лен­но по­ки­нуть цер­ков­ную сто­рож­ку. Из хра­ма поз­во­ле­но бы­ло взять лишь ста­рень­кую, што­па­ную-пе­ре­што­па­ную ри­зу и неко­то­рые бо­го­слу­жеб­ные кни­ги. К ве­че­ру о. Ев­фи­мий с се­мьей пе­ре­ехал на край се­ла, где снял ком­на­ту, не имев­шую от­дель­но­го вхо­да, так что на­до бы­ло про­хо­дить через ком­на­ту хо­зя­и­на до­ма. Через три дня к свя­щен­ни­ку при­шел со­труд­ник НКВД и пре­ду­пре­дил, что ес­ли он немед­лен­но не про­пи­шет­ся на но­вом ме­сте, то бу­дет при­го­во­рен к ше­сти ме­ся­цам ис­пра­ви­тель­но-тру­до­вых ла­ге­рей. Отец Ев­фи­мий тут же со­брал­ся и по­шел в пас­порт­ный стол, но он был за­крыт. В тот же день о. Ев­фи­мию бы­ло предъ­яв­ле­но об­ви­не­ние в на­ру­ше­нии пас­порт­но­го ре­жи­ма. Суд при­го­во­рил его к ше­сти ме­ся­цам ис­пра­ви­тель­но-тру­до­во­го ла­ге­ря. Он по­дал жа­ло­бу, со­слав­шись на невоз­мож­ность в тот мо­мент про­пи­сать­ся. Кас­са­ци­он­ный суд оста­вил при­го­вор в си­ле, сни­зив на­ка­за­ние до ста руб­лей штра­фа.
По­сле за­кры­тия хра­ма о. Ев­фи­мий и цер­ков­ный со­вет по­сла­ли во ВЦИК те­ле­грам­му с прось­бой раз­ре­шить про­во­дить ре­монт, не пре­кра­щая бо­го­слу­же­ний. От­ве­та не бы­ло, и они по­сла­ли по­втор­ную те­ле­грам­му, а вслед за ней пись­мо во ВЦИК от об­щи­ны. Но ни­ка­ко­го от­ве­та не по­лу­чи­ли, и свя­щен­ник стал по­до­зре­вать, не за­дер­жа­ны ли все эти те­ле­грам­мы мест­ным на­чаль­ством в Бее, и про­сил при­хо­жан опу­стить пись­мо за пре­де­ла­ми рай­о­на.
Ве­ру­ю­щие ста­ли про­сить у мест­ных вла­стей дру­гое по­ме­ще­ние для со­вер­ше­ния служб. Ис­пол­ком от­ка­зал: «Нет у нас для вас по­ме­ще­ний». Ве­ру­ю­щие ска­за­ли, что са­ми най­дут. «Ищи­те, – от­ве­ти­ли без­бож­ни­ки, – и ес­ли оно нас удо­вле­тво­рит, то­гда раз­ре­шим».
Ли­шив­шись хра­ма, при­хо­жане при­хо­ди­ли те­перь к о. Ев­фи­мию до­мой, что при­но­си­ло нема­ло хло­пот хо­зяй­ке до­ма, и он стал подыс­ки­вать дру­гое жи­лье и ме­ся­ца через два пе­ре­ехал с се­мьей в дом с от­дель­ным вхо­дом и до­воль­но боль­шой ком­на­той, где мож­но бы­ло кре­стить, от­пе­вать, а со вре­ме­нем и слу­жить. Чле­ны рай­ис­пол­ко­ма тем вре­ме­нем по­ста­но­ви­ли «до­го­вор на арен­ду зда­ния бей­ской церк­ви» с об­щи­ной ве­ру­ю­щих рас­торг­нуть. И на Рож­де­ство Хри­сто­во о. Ев­фи­мий слу­жил в сво­ем до­ме, в но­во­устро­ен­ной до­маш­ней церк­ви. При­сут­ство­ва­ло че­ло­век два­дцать. В сле­ду­ю­щий раз слу­жил все­нощ­ную и ли­тур­гию на Кре­ще­ние. Слу­жил но­чью и окон­чил на рас­све­те. В кон­це служ­бы он ска­зал в про­по­ве­ди:
– Бра­тья и сест­ры, нам при­хо­дит­ся слу­жить во­ров­ски, как из­гнан­ни­кам, и в этом ви­но­ва­ты вы са­ми, сво­им сла­бо­ве­ри­ем, тем что от­сту­пи­ли от Церк­ви. Вы все бо­и­тесь. Вы пу­га­е­тесь, ес­ли кто вам по­ка­жет ми­зи­нец, а ес­ли уж топнет но­гой, то вы от стра­ха в зем­лю го­то­вы за­рыть­ся, а нуж­но все невзго­ды пе­ре­но­сить с тер­пе­ни­ем, как на­ши апо­сто­лы, как тер­пе­ли ста­ро­об­ряд­цы при цар­ском пра­ви­тель­стве, они го­то­вы бы­ли тай­но в со­ло­ме пе­ре­во­зить свя­щен­ни­ков, чтобы толь­ко слу­жить. Вот и нам, воз­мож­но, при­дет­ся слу­жить и в тай­ге, и в под­по­лье, все тер­петь, все пе­ре­но­сить.
С каж­дым го­дом, с каж­дой вол­ной аре­стов свя­щен­но­слу­жи­те­лей и ве­ру­ю­щих, Рос­сий­ская зем­ля ду­хов­но ни­ща­ла, отем­ня­лась нрав­ствен­но, по­мра­ча­лась ра­зу­мом. На лю­дей, остав­лен­ных со­вет­ской вла­стью для тя­же­ло­го тру­да на зем­ле, горь­ко бы­ло смот­реть. Од­на­жды кто-то в при­сут­ствии свя­щен­ни­ка на­чал воз­му­щать­ся, что вот те­перь ро­ди­те­ли не кре­стят де­тей. Отец Ев­фи­мий хо­тел про­мол­чать, но не вы­дер­жал:
– Не кре­стят... А вот ес­ли бы при­шла дру­гая власть и на­ча­ла бы звер­ски уби­вать всех некре­ще­ных де­тей, то­гда мы ста­ли бы воз­му­щать­ся, гля­дя на эту ужас­ную неле­пость. А меж­ду тем, мы не воз­му­ща­ем­ся тем, что уби­ва­ем са­ми ду­ши сво­их де­тей, ли­шая их кре­ще­ния и тем ли­шая их жиз­ни веч­ной. Ес­ли бы из­би­е­ние некре­ще­ных бы­ло бы неда­ле­ко от нас, то мы по­то­ро­пи­лись бы ско­рее окре­стить сво­их де­тей, бро­си­лись бы все к свя­щен­ни­кам. А меж­ду тем, мы со­вер­шен­но не об­ра­ща­ем вни­ма­ния, что ужас смер­ти у каж­до­го из нас за пле­ча­ми. И не то­ро­пим­ся при­го­то­вить ни се­бя, ни де­тей сво­их к встре­че с этим ужа­сом.
Ве­ра. Ве­ра пра­во­слав­ная. Для вся­ко­го че­ло­ве­ка, а для рус­ско­го че­ло­ве­ка в осо­бен­но­сти, это необ­хо­ди­мей­шее со­дер­жа­ние ду­ши и всей жиз­ни. Без ве­ры рус­ский че­ло­век на­чи­на­ет бес­пре­рыв­но жа­ло­вать­ся и бес­пред­мет­но уны­вать. В окру­жа­ю­щем ми­ре он дей­ству­ет уже как сле­пой, но при этом не об­ра­ща­ет­ся за раз­ре­ше­ни­ем сво­их жиз­нен­ных во­про­сов к Бо­гу. И, как вся­ко­го че­ло­ве­ка, на­де­ю­ще­го­ся бо­лее на лю­дей, неже­ли на Бо­га, его ждет разо­ча­ро­ва­ние. Отец Ев­фи­мий сми­рен­но вы­слу­ши­вал жа­ло­бы при­хо­жан, хо­тя сам жил с се­мьей впро­го­лодь, но од­на­жды ска­зал:
– Мы все­гда толь­ко жа­ло­ва­лись и жа­лу­ем­ся. Помни­те, как в на­ча­ле ре­во­лю­ции вы жа­ло­ва­лись на бо­га­чей и на­ни­ма­те­лей? Сколь­ко бы­ло раз­го­во­ров и ва­ри­а­ций: «А хо­ро­шо нам бы­ло, ко­гда мы на вас ра­бо­та­ли за пять фун­тов в день?» А ведь кро­ме этих пя­ти фун­тов, во вре­мя на­шей ра­бо­ты бо­гач кор­мил еще нас ра­за по три в день. А те­перь вы жа­лу­е­тесь, что вам при­хо­дит­ся ра­бо­тать толь­ко за один ки­ло­грамм в день и со­вет­ская власть бо­лее ни­че­го не да­ет. Не жа­ло­вать­ся нуж­но, а ис­пол­нять за­по­ве­ди и все тер­петь. У нас в том по­ло­же­нии, в ко­то­ром мы ока­за­лись, не оста­ет­ся вы­хо­да, как тер­петь со­вет­скую власть и все при­но­си­мые ею неустрой­ства. Ес­ли уж нас объ­яви­ли брев­на­ми, пред­на­зна­чен­ны­ми для стро­и­тель­ства го­судар­ствен­но­го зда­ния, то у нас уже нет вы­хо­да, как тер­петь, по­ка все не по­стро­ит­ся.
Го­ды, про­ве­ден­ные в тюрь­ме, непо­силь­ный труд в ла­ге­ре и го­лод по­до­рва­ли здо­ро­вье. Отец Ев­фи­мий на­чал бо­леть, в 1936 го­ду с ним слу­чил­ся ин­фаркт и он слег. Стар­шая дочь, Ан­то­ни­на, по­се­ти­ла его; ви­дя, что по­ло­же­ние се­рьез­ное, она ста­ла его упра­ши­вать сфо­то­гра­фи­ро­вать­ся. По сво­е­му сми­ре­нию, счи­тая се­бя ни во что, ба­тюш­ка ни­ко­гда не фо­то­гра­фи­ро­вал­ся, у него бы­ла един­ствен­ная фо­то­гра­фия, сде­лан­ная еще в мо­ло­до­сти.
– Ты же не по­ста­вишь мою фо­то­гра­фию на ви­ду, – ска­зал о. Ев­фи­мий.
– Па­поч­ка, да что я! Да раз­ве я мо­гу не по­ста­вить твою фо­то­гра­фию на ви­ду? – воз­ра­зи­ла дочь.
Отец Ев­фи­мий со­гла­сил­ся и, ко­гда ему ста­ло луч­ше, сфо­то­гра­фи­ро­вал­ся.
При­бли­жал­ся Ве­ли­кий пост, и о. Ев­фи­мий ре­шил слу­жить от­кры­то – во вся­ком слу­чае, в первую неде­лю по­ста, на Верб­ное вос­кре­се­нье и на Пас­ху, а по­сле, как Бог даст. Слу­жил он, не спра­ши­вая раз­ре­ше­ния вла­стей, но пе­ред са­мой Пас­хой по­дал за­яв­ле­ние, чтобы раз­ре­ши­ли слу­жить на Пас­ху, на Фо­мине вос­кре­се­нье и на Ра­до­ни­цу. А про се­бя ре­шил: раз­ре­шат или нет – все рав­но бу­ду слу­жить, а вла­сти хо­тя бы не ска­жут, что не про­сил раз­ре­ше­ния. От­вра­ти­тель­ным ра­бо­леп­ством бы­ло бы от­ка­зать­ся от цер­ков­ной служ­бы на Пас­ху. Ве­ру­ю­щие со­бра­лись в дом свя­щен­ни­ка по­рань­ше, че­ло­век трид­цать. На­ча­лась пас­халь­ная за­ут­ре­ня; око­ло двух ча­сов но­чи в дом во­рва­лись со­труд­ни­ки НКВД с обыс­ком. Все при­сут­ство­вав­шие бы­ли пе­ре­пи­са­ны, а свя­щен­ник аре­сто­ван. При обыс­ке у свя­щен­ни­ка изъ­яли лич­ную пе­ре­пис­ку, цер­ков­ную кни­гу с ре­ги­стра­ци­ей рож­де­ний, смер­тей и бра­ков, при­ход­но-рас­ход­ную кни­гу, цер­ков­ную круж­ку, в ко­то­рой бы­ло сто пять­де­сят руб­лей, ты­ся­чу две­сти све­чей, семь­де­сят кре­стиль­ных кре­сти­ков, пять­де­сят пять кни­же­чек для цер­ков­ных по­ми­на­ний и ветхую ри­зу.
Пе­ре­смот­рев все ото­бран­ное, вла­сти об­на­ру­жи­ли, что свя­щен­ник ак­ку­рат­но вел все за­пи­си рож­де­ний, бра­ков и смер­тей. Срав­ни­ли их по кни­гам, хра­ня­щим­ся в сель­со­ве­те. Ока­за­лось, что в сель­со­ве­те не за­ре­ги­стри­ро­ва­но за 1934 год пят­на­дцать че­ло­век ро­див­ших­ся и де­вять умер­ших; за 1935 год не за­ре­ги­стри­ро­ва­но один­на­дцать умер­ших. Об­ви­ни­ли свя­щен­ни­ка, что во­пре­ки за­пре­там со­вет­ской вла­сти он вел «ре­ги­стра­цию граж­дан­ско­го со­сто­я­ния» и тем «вре­дил со­вет­ско­му го­су­дар­ству, втя­ги­вал в пре­ступ­ле­ния часть кол­хоз­ни­ков и тру­дя­щих­ся еди­но­лич­ни­ков...»
В тюрь­ме о. Ев­фи­мий в объ­яс­ни­тель­ной за­пис­ке пи­сал: «Ес­ли ме­ня необ­хо­ди­мо об­ви­нить – по­ко­ря­юсь это­му с ра­до­стью. По окон­ча­нии след­ствия про­шу ме­ня из-под аре­ста не осво­бож­дать, по­то­му что, осво­бо­див­шись, я сно­ва бу­ду чув­ство­вать се­бя обя­зан­ным ис­пол­нять свои свя­щен­ни­че­ские обя­зан­но­сти, то есть и кре­стить, и от­пе­вать, и со­вер­шать дру­гие тре­бы».
В мае след­ствие бы­ло за­вер­ше­но и свя­щен­ни­ка пе­ре­ве­ли из до­ма пред­ва­ри­тель­но­го за­клю­че­ния в Бее в Ми­ну­син­скую тюрь­му. Его об­ви­ни­ли «в том, что он, бу­дучи свя­щен­ни­ком, со­би­рал у се­бя на квар­ти­ре ве­ру­ю­щих и со­вер­шал бо­го­слу­же­ния, на ко­то­рых вы­ска­зы­вал ан­ти­со­вет­ские ре­чи...» Отец Ев­фи­мий при­знал, что дей­стви­тель­но до­ма слу­жил, но все иные об­ви­не­ния от­верг. В ав­гу­сте 1936 го­да Осо­бое Со­ве­ща­ние при НКВД при­го­во­ри­ло его к трем го­дам ла­ге­ря. В кон­це ав­гу­ста он был от­прав­лен с эта­пом в ка­ра­ган­дин­ские ла­ге­ря. В сте­пи о. Ев­фи­мия сня­ли с эта­па и от­ря­ди­ли пе­ре­го­нять к озе­ру Бал­хаш ста­до овец. За­тем он был за­клю­чен в ла­герь непо­да­ле­ку от стан­ции До­лин­ка. Через год, ле­том 1937 го­да, про­тив о. Ев­фи­мия бы­ло на­ча­то но­вое де­ло. Он был в то вре­мя в ла­гер­ной боль­ни­це и успел от­пра­вить до­маш­ним свое по­след­нее пись­мо. Пи­сал, что со­сто­я­ние его здо­ро­вья тя­же­лое, кро­ме то­го, по­те­рял оч­ки и их раз­да­ви­ли, так что он те­перь сле­пой. Укра­ли обувь, бе­лье и, на­вер­ное, вы­бро­сят из боль­ни­цы раз­де­тым, по­то­му что его на­до кор­мить, а он уже чис­лит­ся не за ла­ге­рем, а за опер­ча­стью как под­след­ствен­ный.
Вско­ре о. Ев­фи­мий был при­го­во­рен к рас­стре­лу и 15 сен­тяб­ря 1937 го­да рас­стре­лян.
Иным был путь дру­га о. Ев­фи­мия свя­щен­ни­ка Ни­ки­ты Сто­ро­же­ва, так­же при­няв­ше­го смерть в за­клю­че­нии. Да и ха­рак­те­ра о. Ни­ки­та был со­вер­шен­но ино­го. Ро­дил­ся он в 1885 го­ду в се­ле Но­во-Жу­ков­ка Воль­ско­го уез­да Са­ра­тов­ской гу­бер­нии.
Окон­чил учи­тель­скую шко­лу. Из­брав путь свя­щен­ства, он дол­жен был же­нить­ся, по­то­му что ухо­дить в мо­на­стырь не со­би­рал­ся, а ру­ко­по­ла­гать для при­ход­ской церк­ви свя­щен­ни­ка неже­на­то­го то­гда бы­ло не при­ня­то. Но не бы­ло у Ни­ки­ты неве­сты и был он на­столь­ко стес­ни­тель­но­го ха­рак­те­ра, что с де­вуш­ка­ми не зна­ко­мил­ся. По­ехал он ис­кать неве­сту в Пен­зу в ин­сти­тут бла­го­род­ных де­виц. Там он и по­зна­ко­мил­ся со сво­ей бу­ду­щей же­ной Ва­лен­ти­ной. Ро­ди­те­ли Ва­лен­ти­ны бы­ли кре­стьяне, она у них – един­ствен­ная дочь, и са­ми они уже в пре­клон­ном воз­расте и очень опа­са­лись, что с их смер­тью вой­дет в жизнь до­че­ри чер­ная нуж­да, так что всю жизнь она бу­дет вы­нуж­де­на за­ни­мать­ся непо­силь­ной ра­бо­той. И ре­ши­ли дать ей об­ра­зо­ва­ние – про­да­ли ко­ро­ву, кое-что из иму­ще­ства и внес­ли пер­вый взнос в ин­сти­тут бла­го­род­ных де­виц, ре­шив – пусть по­лу­чит вос­пи­та­ние и об­ра­зо­ва­ние, мо­жет, по­том станет вос­пи­та­тель­ни­цей в до­ме ка­ко­го-ни­будь бо­га­то­го куп­ца или иное ка­кое най­дет при­лич­ное ме­сто. Зна­ли ро­ди­те­ли, что де­тей она лю­бит, зна­чит, смо­жет хо­ро­шей быть вос­пи­та­тель­ни­цей. Ко­неч­но, ду­ма­ли и о том, что, мо­жет, и для нее най­дет­ся до­стой­ный мо­ло­дой че­ло­век.
Же­ни­хи в пан­си­он ез­ди­ли ча­сто, но преж­де чем от­дать неве­сту, на­чаль­ство пан­си­о­на на­во­ди­ло о же­ни­хе и его се­мье са­мые по­дроб­ные справ­ки, так как от­да­ние за же­ни­ха с пло­хой ре­пу­та­ци­ей мог­ло по­вре­дить ре­пу­та­ции пан­си­о­на.
Ни­ки­те Сто­ро­же­ву по­ка­за­ли бу­ду­щую неве­сту, она ему по­нра­ви­лась, по­еха­ли к ее ро­ди­те­лям, и те бла­го­сло­ви­ли вен­чать­ся. Они об­вен­ча­лись. Но оба ока­за­лись на­столь­ко стес­ни­тель­ны и стыд­ли­вы, что всю жизнь про­жи­ли как брат и сест­ра. Но без де­тей не оста­лись.
При­шла од­на­жды к Ва­лен­тине де­вуш­ка, по­мо­гав­шая ей по хо­зяй­ству, и ска­за­ла:
– Ма­туш­ка, жен­щи­на про­сит­ся пу­стить ее в бань­ку. Де­ло бы­ло зи­мой. Ва­лен­ти­на без раз­ду­мий ска­за­ла:
– По­че­му в бань­ку? Пус­кай идет в дом.
– Она не хо­чет, она хо­чет в бань­ку, – от­ве­ти­ла де­вуш­ка.
– Ну, мо­жет, она хо­чет по­мыть­ся, – недо­уме­ва­ла Ва­лен­ти­на, – то­гда по­мо­ги ей.
Про­шло два дня, и де­вуш­ка со сму­ще­ни­ем ска­за­ла:
– Ма­туш­ка, стыд­но ска­зать, но у нас ре­бе­нок в бань­ке по­явил­ся.
– Это на­до же, – го­во­рит Ва­лен­ти­на, – ну так по­кор­ми его.
– Я все сде­ла­ла. Жен­щи­на про­сит оста­вить ре­бен­ка на несколь­ко дней, по­ка она на ра­бо­ту устро­ит­ся.
– Хо­ро­шо, пусть оста­вит. На­до бу­дет толь­ко как-ни­будь обо всем этом от­цу Ни­ки­те ска­зать.
Се­ли они за стол ужи­нать. Ва­лен­ти­на хо­чет ска­зать и не мо­жет, так что уже и о. Ни­ки­та за­ме­тил и спра­ши­ва­ет:
– Вы, на­вер­но, хо­ти­те мне ка­кой-то во­прос за­дать?
– Да, хо­чу, – ед­ва вы­го­во­ри­ла она.
– По­жа­луй­ста.
– Ба­тюш­ка, у нас ре­бе­но­чек есть.
– Ка­кой ре­бе­но­чек?
– Вот по­про­си­лась од­на жен­щи­на и в бань­ке оста­ви­ла ре­бе­ноч­ка.
– Ну оста­ви­ла, так на­до кре­стить. Ко­гда ро­дил­ся ре­бе­но­чек? – И по­смот­рел в свят­цы. – Про­ко­пий бу­дет.
Так и окре­сти­ли ре­бе­ноч­ка. И стал он у них как род­ной, из при­хо­жан и не со­мне­вал­ся ни­кто, что это их сын. А жен­щи­на не вер­ну­лась. Ко­гда маль­чи­ку бы­ло лет шесть, через се­ло Боль­шой Улуй, где слу­жил то­гда о. Ни­ки­та по­сле то­го, как о. Ев­фи­мия пе­ре­ве­ли на­сто­я­те­лем в Ачинск, про­ез­жал обоз с детьми. Вез­ли ко­рей­ских де­тей, круг­лых си­рот. Сто­ял обоз в се­ле несколь­ко дней. И вот шли о. Ни­ки­та с же­ной и ма­лень­ким Про­ко­пи­ем ми­мо обо­за. Ви­дят, на те­ле­ге ле­жат, как по­ле­шеч­ки, де­ти, за­вер­ну­тые в тря­пье. Ро­ти­ки от­кры­ва­ют, го­лод­ные.
Воз­чик, со­про­вож­дав­ший их, го­во­рит:
– Лю­ди, возь­ми­те по ре­бе­ноч­ку, вос­пи­тай­те. Ведь это круг­лые си­рот­ки по­ги­ба­ют. Ведь они ма­лень­кие, их кор­мить на­до!
Про­ко­пий по­до­шел к те­ле­ге, взял ма­туш­ку за ру­ку и ска­зал:
– Ма­моч­ка, возь­мем од­но­го ре­бе­ноч­ка! Она от­ве­ча­ет:
– Ко­то­ро­го?
– А вот это­го.
– Ну раз ты вы­брал... бра­ти­ка... или сест­рич­ку – мы до­ма по­смот­рим... Взя­ли, ока­за­лась де­воч­ка. На­зва­ли Ма­ри­ей, кре­сти­ли. Вос­пи­ты­ва­ли как свою, все­му ее на­учи­ли. И бы­ли эти де­ти о. Ни­ки­те и ма­туш­ке Ва­лен­тине как род­ные и ве­ли­ким уте­ше­ни­ем – бла­го­дар­ное дет­ское серд­це глу­бо­ко от­зы­ва­лось на ис­тин­ную лю­бовь, ка­кую они ви­де­ли со сто­ро­ны свя­щен­ни­ка и его же­ны.
От­ца Ни­ки­ту аре­сто­ва­ли в 1935 го­ду. Конц­ла­герь на­хо­дил­ся непо­да­ле­ку от Ке­ме­ро­ва. Здесь о. Ни­ки­та тя­же­ло за­бо­лел вос­па­ле­ни­ем лег­ких. Узнав об этом, Ва­лен­ти­на сроч­но со­бра­лась и по­еха­ла, и они еще раз в этой жиз­ни уви­де­лись. Вско­ре о. Ни­ки­та скон­чал­ся, и адми­ни­стра­ция ла­ге­ря раз­ре­ши­ла жене взять его те­ло для по­гре­бе­ния.


Игу­мен Да­мас­кин (Ор­лов­ский)

«Му­че­ни­ки, ис­по­вед­ни­ки и по­движ­ни­ки бла­го­че­стия Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви ХХ сто­ле­тия. Жиз­не­опи­са­ния и ма­те­ри­а­лы к ним. Кни­га 2». Тверь. 2001. С. 281-305

Биб­лио­гра­фия

По­служ­ной лист про­то­и­е­рея Ев­фи­мия Го­ря­че­ва (1916-1934 гг.)
Пись­ма про­то­и­е­рея Ев­фи­мия Го­ря­че­ва к до­че­ри.
Ар­хив УКГБ по Крас­но­яр­ско­му краю. «Де­ло по об­ви­не­нию Го­ря­че­ва Е.Н.». Арх. № П-8846. Л. 13-20, 23, 25, 26, 30, 35.
Там же. Арх. П-11723. Л. 1, 5, 7-10, 12, 13, 16-23, 43-46, 49, 50, 53, 56, 57, 64, 66, 69.

При­ме­ча­ния

[1] Свя­щен­ник Вла­ди­мир Фо­кин был ис­тин­ным пас­ты­рем и сер­деч­ным, от­зыв­чи­вым че­ло­ве­ком, по­че­му и поль­зо­вал­ся боль­шим ува­же­ни­ем сре­ди сво­их при­хо­жан и всех знав­ших его. 24 ян­ва­ря он был за­хва­чен от­ря­дом Ще­тин­ки­на и рас­стре­лян в по­лу­то­ра ки­ло­мет­рах от де­рев­ни Ло­доч­ная. На те­ле его, кро­ме ог­не­стрель­ных ран, ока­за­лось три шты­ко­вых. Вви­ду то­го, что ме­ста эти бы­ли за­хва­че­ны боль­ше­ви­ка­ми, те­ло свя­щен­ни­ка бы­ло вы­ве­зе­но но­чью из се­ла Но­во-Елов­ско­го и пе­ре­ве­зе­но в го­род Ачинск, где и со­сто­я­лось от­пе­ва­ние. Свя­щен­ник был по­гре­бен ря­дом с ачин­ской Ка­зан­ской цер­ко­вью. В по­гре­бе­нии, кро­ме ду­хо­вен­ства, участ­во­ва­ло по­чти все на­се­ле­ние го­ро­да.

[2] Он был аре­сто­ван 31 ян­ва­ря. На пе­ред­ней под­во­де еха­ли аре­сто­вав­шие его крас­но­ар­мей­цы, на зад­ней – свя­щен­ник. Отъ­е­хав немно­гим бо­лее ки­ло­мет­ра от се­ла, крас­но­ар­мей­цы оста­но­ви­ли под­во­ды, вы­та­щи­ли свя­щен­ни­ка из са­ней, сня­ли с него шу­бу и по­тре­бо­ва­ли, чтобы он снял с се­бя крест. Отец Ми­ха­ил от­ка­зал­ся. То­гда они по­пы­та­лись си­лой вы­рвать из рук свя­щен­ни­ка крест, но без­успеш­но. Сжи­мая в ру­ках крест, свя­щен­ник мо­лил­ся: «Не ве­дят бо, что тво­рят!» Один из па­ла­чей вы­стре­лил в упор в го­ло­ву. Отец Ми­ха­ил упал, и они ста­ли стре­лять в него, вы­пу­стив за­ря­дов два­дцать, по­ка не уби­ли. 17 мар­та в Бла­го­ве­щен­ской церк­ви го­ро­да Крас­но­яр­ска бы­ло со­вер­ше­но тор­же­ствен­ное от­пе­ва­ние в со­слу­же­нии ар­хи­епи­ско­па и ду­хо­вен­ства. Те­ло пас­ты­ря-му­че­ни­ка бы­ло по­гре­бе­но ря­дом с Бла­го­ве­щен­ской цер­ко­вью.

Ис­точ­ник: http://www.fond.ru

 


 

 

материал взят с сайта Азбука веры

Сщмчч. Варсонофия, еп. Кирилловского, и с ним Иоанна пресвитера, прмц. Серафимы игумении и мчч. Анатолия, Николая, Михаила и Филиппа (1918). Сщмчч. Дамаскина, еп. Стародубского, и с ним Евфимия, Иоанна, Иоанна, Владимира, Виктора, Василия, Феодота, Петра, Стефана пресвитеров (1937). Сщмч. Германа, еп. Вязниковского, Стефана пресвитера и мч. Павла (1937): Священномученик Дамаскин (Цедрик), Стародубский, епископ, Священномученик Иоанн Мельниченко, пресвитер, Священномученик Иоанн Смоличев, пресвитер, Священномученик Владимир Моринский, пресвитер, Священномученик Виктор Басов, пресвитер, Священномученик Феодот Шатохин, пресвитер, Священномученик Петр Новосельский, пресвитер, Священномученик Стефан Ярошевич, пресвитер, Священномученик Герман (Ряшенцев), Вязниковский, епископ, Священномученик Стефан Ермолин, пресвитер, Мученик Павел Елькин